Читаем Бой бабочек полностью

За годы службы Аполлон Григорьевич с жадностью пчелы собрал у себя бесчисленное количество образцов холодного и огнестрельного оружия, тканей, улик, таблиц, результатов анализов, химических порошков, чучел, черепов, стекол и бутылок, марок табака и папирос, заспиртованных органов, чудовищных фотографий жертв и фотопортретов с виду невинных созданий. Имелся у него даже скелет в полный рост. Про последний ходил слух, что Лебедев выварил его из глупого пристава. Каждый экспонат попал сюда с места преступления. Они располагались без видимой системы, но, когда Лебедеву было надо, он довольно быстро находил любую вещь.

Кроме коллекции, которой завидовала петровская Кунсткамера, середину комнаты занимал химический стол, прожженный и проеденный миллионом опытов со всеми приборами, которые могла предоставить современная химическая наука. Стены были целиком заставлены книжными шкафами с литературой сугубо практической: по биологии, химии, медицине, почвоведению, производству тканей, металлов и добычи полезных ископаемых. Места для Свода законов Российской империи или Уложения о наказаниях не нашлось. Судебные формальности Лебедева волновали мало. Ему важно было докопаться до истины.

Только одного не хватало в лаборатории великого криминалиста: своей прозекторской. Но тут насмерть встал директор Департамента Зволянский Эраст Сергеевич. Прямо так и заявил: морг в Департаменте появится только через его труп. И точка. Лебедеву пришлось смириться. Но у него был большой выбор: все мертвецкие полицейских участков и больниц были к его услугам. Режь, сколько душе угодно.

Ванзаров, как обычно, присел на край химического стола, все равно сидеть больше не на чем, понемногу глотал из чашки бодрящий «чай лебедевский, особый»[19] и слушал о том, как Левицкий прибыл на место ограбления. Аполлон Григорьевич рассказывал и показывал в красках. Вначале пристав все никак не мог войти в гримерную, а когда увидел битый фарфор, потребовал описать вещественные улики. Ему пояснили, что это не улики, а нервы госпожи Кавальери. Тогда он пошел, как цапля. Лебедеву удалась пародийная походка. Когда же пристав оказался у сейфа, все не решался к нему прикоснуться. Наконец приоткрыл и остался стоять с раскрытым ртом. Но тут вмешался Александров и сообщил стоимость похищенного. Левицкий покраснел как свекла и стал орать на Турчановича, чтобы не стоял без дела, а описывал в протоколе место преступления. После чего пристав стал метаться по гримерной раненым зверем.

– Как видно, искал завалившийся рубин или брильянт, – Лебедев смеялся так, что у него выступили слезы.

Ванзаров глотнул чай, чувствуя, как по жилам растекается тепло.

– Аполлон Григорьевич, вы оказали помощь Левицкому?

– Конечно оказал. – Лебедев промокнул глаза мотком бинта, попавшим под руку. – Пальцем его не тронул…

Бедного пристава следовало пожалеть, но обращать внимание на подобные пустяки было не время.

– Удалось сличить фотографию Карповой с оригиналом?

Аполлон Григорьевич подкинул картонку. На ней было два снимка: салонный портрет Карповой и чуть сырой снимок сыровяленого трупа. Оба лица покрывала сеть точек, соединенных прямыми линиями.

– Шея так засохла, еле повернул в нужный ракурс, – не без гордости доложил Лебедев. – Между прочим, сам высокую треногу над телом расставил, сам на лесенку полез, сам снимал. И проявил, и напечатал. Наш фотограф только аппарат приволок. От него снимок дня три ждать. Сделал бы кое-как…

Аполлон Григорьевич явно напрашивался на комплимент. Да, и у него была слабость: им должны были восхищаться и еще раз восхищаться. Слишком хорошо зная своего друга, Ванзаров не обманул его ожиданий. Лебедев был доволен, как сытый кот.

– Никаких сомнений, друг мой: завялили эту бедняжку Карпову, – сказал он. – Что-то вы не сильно довольны вердиктом…

Это было приглашением раскрыть карты. От Лебедева скрывать было нечего…

– Дело кажется примитивным до неприличия, – начал Ванзаров. – Барышня из Саратова хочет поступить на сцену. Ни особой красоты, ни особых талантов у нее нет. Чем пользуются нечистоплотные театральные людишки. Ей дают обещания, не думая их выполнять, пользуются ее доступностью и согласием пойти на все ради сцены…

– Обычная история, – вставил Лебедев, познавший театральный мир не только из зрительного зала.

– Да, обычная… Только Карпова оказывается на тросе.

– Что вас смущает?

Прежде чем ответить, Ванзаров сделал большой и медленный глоток. Сыщик уходил в мыслительные дебри.

– Нет никакой веской причины вешать…

– Позвольте, а беременность?

– От нее бы откупились… И прогнали бы вон. У Карповой была одна дорога: на панель. Домой возвращаться нельзя, обратно в дамский магазин не возьмут. Кажется, она должна бы наложить на себя руки. Однако Карпова приходит в театр в полной уверенности, что все хорошо…

Лебедев раскурил смертоносную сигарилу и пустил в почерневший потолок струю дыма. Только Ванзаров мог это терпеть.

– Опять психологика?