Читаем Богдан Хмельницкий полностью

— Братья родные, запроданные своими перевертнями, своими обляшками в неволю, ограбленные, приниженные нашими гонителями, нашими напастниками! — поднял Дженджелей голос, взволнованный и дрожащий от напряжения. — Бог нам дал душу, чтобы мы боронили ее от греха, а есть ли на свете более тяжкий грех, как продать свою веру? Есть ли страшнее, пекельнее дело, как надругаться над матерью, поднять руку на братьев? Прокляты ли мы на земле? Выродки ли мы последние во всей твари, что не станем защищать своих жен и детей, своих хат, своих храмов? Ведь всякий зверь боронит свое логовище от врага... Что зверь? Птица божья, безоружная, невинная ласточка, и та бьется с иволгой за детей, нападает с сестрами дружно на коршуна и отгоняет его от своего гнезда. Что вольная птица? Муравей, на что уже крохотная тварь, и тот со своим товарыством отстаивает до последнего дыхания свои кубла и отваживает в десять раз сильнейшего врага. Неужто же мы хуже этой последней комашки? Неужто мы, как придохлые псы, не станем и обороняться от ката? Неужто мы обнажим еще наши клинки на братьев своих, на защитников наших? Да провались тогда под нами земля, поглоти нас пекло на самое дно! Пусть там и черти, и гады, и всякая нечистая сила терзают нас неслыханными, бесовскими муками до конца и за конец света!

— Не быть такому греху! — крикнул первый Нос.

— Не быть, не быть! Не проклятые мы! Не христопродавцы! — завопили все и заволновались.

— Мы идем за веру, за козачество и за весь народ русский! — махал знаменем Ганджа. — Силы наши немалые: позади нас идет Тугай-бей, мурза татарский, известный богатырь ногайской орды. За чем же лучше вам стоять — за костелами или за церквами божьими? Короне ли польской пособлять станете, что заплатит вам неволей, или своей матери Украйне?

— Украйне! — вырвался грозный крик и, смешавшись со стоном ветра, покатился эхом по Тясмину.

— Мы всею хоругвью своей поклялись и за себя, и за вас, — воскликнул зычным голосом Нос, — стать под стяги нашего гетмана Богдана, поклялись лечь костьми вместе с братьями за веру и за край наш родной, так не подведите же вы нас в клятве!

— Не подведем! Не бойтесь! Все клянемся! — отозвалось большинство горячо и подняло вверх руки.

Некоторые же позамялись.

— А как же будет с нашею первою присягой, что дали мы своей старшине?

— Какой такой своей старшине? Нет у нас своей старшины! Старшина у нас — кодло ворожье, ироды, гады пепельные! — посыпались со всех сторон разъяренные отзывы.

— Держать клятву таким аспидам — грех! Мы ломаем ее и даем вольную клятву Богдану! — завопили все дружно и бурно.

— Долой старшину! — прорезал общий гвалт чей-то взволнованный молодой голос. — Этот клятый обляшек Барабаш повесил сегодня моего брата! Смерть мучителю!

— Погибель, погибель! — завопили дикие голоса. — Он было украл и наши привилеи! Смерть ему!

— Смерть и Пеште-иуде, — выделился снова чей-то хриплый голос, — он сам задавил сегодня моего товарища, друга!

— Смерть всем до единого! Погибель и ляхам, и перевертням, и немцам!

— Стойте, панове! — крикнул в это время звонкою, высокою нотой чей-то молодой голос. — Подарите нам одного немца, нашего атамана Хирдму {329}, он хоть и строг, да правдивая душа!

— Эка невидаль! Найдешь себе другого! — загалдели одни.

— На базаре немоте будет дешевая цена! — засмеялись другие.

— Нет, панове, жалко немца! — настаивал-таки молодой.

— Да целуйся с ним! Возьми себе его хоть за пазуху! — огрызнулся Нос.

— В чем же станет честная черная рада? — спросил для формальности Дженджелей.

— Все клянемся стать под знамена своего гетмана Богдана, — ответил сиплым и резким голосом Ганджа, — всю теперешнюю старшину вылущить и избрать себе нового старшого. — Так? Згода, панове? — обратился он жестом к толпе.

— Згода, згода! — замахали все шапками, и у всех, по словам летописца, вспыхнул огонь ярости и гнева.

— Так рушать, по байдакам! — вскрикнул Дженджелей, и с громким ревом ринулась толпа, уже не скрывая своего присутствия, к лодкам.

Не было еще рассвета, но небо уже начинало бледнеть, когда выборные подъехали на легких челнах к байдакам. Молчаливо, напряженно ждали их товарищи, лежавшие только для виду, но не сомкнувшие и на мгновенье глаз.

Переданное решение подняло всех сразу на ноги и вырвало из сотен грудей единодушный, не сдержанный уже осторожностью крик:

— На погибель ляхам и перевертням!