– Не надо, – почти шепотом ответил Алексей, ничего не видя перед собой. Все кружилось, сжимаясь в одну черную точку, из середины которой продолжал монотонно бубнить голос Мустафы:

– Я, как мужчина, где-то могу вас понять. Вы пошли на обман ради жены, и это частично вас оправдывает. И еще. Я – человек слова, и хотя вы ложью вынудили меня дать обещание, я все же выполнил его. Хали выпустили сегодня, а вчера моя служба безопасности прочесала лагерь Рашида, перевернув там все. Ваших женщин там нет. Судя по всему, они исчезли незадолго до появления моих людей, причем для самого Рашида и его подручных их исчезновение, похоже, стало сюрпризом. Так что ждите, они скоро объявятся сами. Но это меня уже не касается. Я сдержал свое слово и больше не желаю слышать ничего об этом деле! И впредь, будьте любезны, больше никогда не беспокойте ни меня, ни моего сына.

ГЛАВА 27

Боль. Вот кто первым поприветствовал меня, едва я пришла в себя. Где я болталась до этого момента, одному богу известно, но надеюсь, ничего порочащего образ истинного арийца (или в данном случае арийки?) не натворила. После долгих блужданий, причем еще раз подчеркиваю – это слово не однокоренное со словом «блуд», я все-таки пришлепала к себе. В себя. И тут же получила по полной программе от этой мерзавки, постоянно меняющей свои очертания, отчего нанести ответный удар в глаз, к примеру, у меня никогда не получалось. Глаза, впрочем, как и нос, и другие части тела, у нее, у боли, все время мигрировали и могли оказаться в самых неожиданных местах. В основном это зависело от точки, где она хозяйничала у меня в каждом конкретном случае.

Сейчас, к примеру, передо мной сидел чей-то наркотический глюк с глазами на шее и крутил мне фиги. Откуда при этом у глюка росли руки – умолчу. Нет, не угадали, не оттуда. Это было бы слишком тривиально, оттуда они растут у 80 % знакомых мне мужчин и 60 % женщин. На сей раз руки занимали более затейливое место.

А в целом эта пакость выглядела гнусно. И действовала так же. В самые неожиданные моменты вонзала мне в шею здоровенные иглы. Причем для этого совсем не обязательно следовало шевельнуться, боль была непредсказуема и игрива.

Ну и кто подбросил мне эту заразу? Ага, вспомнила. Это мы с Таньским попытались вырваться из кабинета того урода в редакции, который по недоразумению именовал себя журналистом.

Едва мы, улыбаясь приветливо и жизнерадостно (я), растерянно и жизнерадостно (Таньский), сделали два шага к двери, как эта предательская деревяшка распахнулась, пропуская еще двух «журналистов». Почему в кавычках? Да потому что, судя по одухотворенным лицам вошедших, они застряли где-то в районе буквы «д», осваивая алфавит.

Мы, помахав на прощание хозяину кабинета (в который раз жалею, что не ношу в качестве талисмана какую-нибудь изящную гранатку со слезоточивым газом), двинулись было мимо вошедших симпатяшек. Но – именно было. Потому что выхода не было. А были широко расставленные боковые отростки, которые почему-то хотелось назвать ревякинскими лопатами, но никак не руками. Правда, если верить рекламе, ревякинские лопаты – штучки веселенькие, разноцветненькие, но никак не волосатые и кривоватые.

Радостно гыгыкая, представители побочной ветви в семействе «гомо сапиенс», в которой прилагательное «сапиенс» отгнило за ненадобностью, затеяли с нами увлекательнейшую, на их взгляд, забаву – догонялки-загонялки.

Вероятно, по правилам этой игры нам с Таньским полагалось, как это обычно показывают во всех почти фильмах, дико визжать и метаться по кабинету, натыкаясь на мебель и роняя все, что попадет под руку. Вернее, под тело. Похоже, этого от нас ждали и игривые приматы, но, увы, пришлось их разочаровать, что немедленно отразилось на их физиономиях, особенно когда я пустила в ход свои любовно выращенные на отдыхе ногти. Отражений на физиономии стало больше. А уж когда ко мне присоединилась Таньский!

Прорывались мы молча и ожесточенно. Не ожидавшие такой прыти «журналисты» дрогнули и, вытирая кровь, обильно и дружно выступившую широким флангом после знакомства с нашим маникюром, опасливо отступили. Обнадеженные успехом, мы совершенно забыли про сидевшего за столом хозяина кабинета, ведь мы были уже практически у дверей, вот она, свобода!

Тогда-то моя шея и пострадала. Помню оглушающую боль, от которой, собственно, я и вышла из себя.

– Ч-ч-черт, больно-то как, – не выдержав, простонала я после особенно здоровенной иглы, садистски вонзившейся мне в шею.

– Расскажи мне об этом! – раздалось рядом страдальческое кряхтение.

Таньский, кто же еще. Глаза открыть, что ли? Осмотреться. Если честно, момент прозрения я трусливо оттягивала. Или откладывала? Нет, оба слова не нравятся. В первом случае почему-то видятся старые семейники, резинку которых и оттягивают, проверяя – все ли на месте. А во втором случае – яйца, господа, яйца. Которые откладывают.

Мои лингвистические размышления были прерваны сипом Таньского:

– Слушай, меня почему-то дико трясет. Неужели я стала неуправляемой истеричкой?