Я дрался бы с Самуилом. Лучшей возможностью для меня было бы, если бы он убил меня. В этом случае я хоть обрел бы покой, но вы, что за жизнь была бы у вас после того, когда к прочим горестям прибавилась бы моя смерть? Вы бы обвиняли себя, упрекали в том, что все мне открыли, стали бы видеть в самой себе причину моей пролитой крови. Но предположим, мне, вместо того чтобы умереть, удалось бы убить Самуила. Какое существование было бы нам уготовано тогда, если мы оба постоянно чувствовали бы, что та роковая ночь встала между нами?

Сегодня я оправдываю вас, я вас благословляю, ибо близость смерти пригасила во мне страсти, душа моя стала спокойной и справедливой. Я сужу обо всем хладнокровно, и мне не приходит в голову попрекать вас несчастьями, которые вы претерпели, как я не попрекну несчастную жертву пистолетным выстрелом, которым злодей в упор сразил ее.

Но посудите сами, восемнадцать лет назад, при всей пылкости юных лет и всей ревности влюбленного, мог ли я рассуждать столь здраво, стал ли бы разбираться, была в том ваша вина или нет? От гнева кровь бросилась бы мне в голову, и я бы злился на вас за беду, несомненно принесшую вам больше страданий, чем мне.

Я сам бы измучился и вас сделал бы несчастной. Даже если бы я нашел в себе силы скрыть от вас обуревающие меня чувства, какое смущение вы бы испытывали передо мной! Как трудно вам было бы выдерживать мой взгляд, неотрывно устремленный на позорное пятно, осквернившее нашу честь, пусть вопреки вашей воле, но какая разница? Что у нас была бы за любовь — у меня, скрывающего горькое, злое чувство, и у вас, невинной и запятнанной?

Ах, Христиана, утешьтесь, лучше порадуйтесь тому, что избавили нас обоих от такого ада. Зато сейчас время, страдания и разврат истощили во мне все запасы ревности и тщеславия.

И вы тоже — ваши муки, любовь и преображение, дарованное искусством, искупили все и освятили вашу душу.

Итак, лишь теперь мы можем быть рядом без того, чтобы вы краснели, а я впадал в грех несправедливости. Как видите, вам не надо себя упрекать за то, что вы продлили нашу разлуку: я далек от того, чтобы негодовать на это, напротив — я вас благодарю.

— О, это я должна благодарить вас! — вскричала Христиана, сжимая руки Юлиуса. — Я глубоко тронута вашими добрыми словами.

Вы могли бы сделать для меня прошлое источником безутешных угрызений, вы же, напротив, вменяете мне его чуть ли не в заслугу. Спасибо, спасибо!

И тем не менее на следующий день Юлиус снова застал Христиану удрученной. Былое очистилось, но теперь грядущее давило на нее всей тяжестью сомнений, мраком неизвестности.

Юлиус снова принялся с нежной настойчивостью расспрашивать ее.

— Увы, мой Юлиус, — сказала она, — я не могу прогнать тревожных мыслей. Вы были добры и полны любви, как сам Господь Бог. Но, к несчастью, отпущение грехов не может отменить прошлого. Оно все еще нас держит, оно не отпустит. Если бы я все вам рассказала восемнадцать лет назад, вы бы дрались с Самуилом Гельбом и мы были бы несчастны. Но если бы я все рассказала год назад, вы бы не женились на Фредерике и мы могли бы быть счастливы.

Юлиус ничего не ответил, только опустил голову.

— Да, — продолжала она, — вот к чему привело мое молчание. Эти бедные дети, любящие друг друга, разлучены…

— Не надолго, — промолвил граф фон Эбербах.

Но Христиана его не слушала.

— А вы, — продолжала она, — вы муж сразу двух жен.

— Перед Господом у меня есть лишь одна и никогда не было другой.

— Да, но перед законом? И нам, чтобы видеться, придется скрываться. Если станет известно, что вы бываете здесь, свет назовет меня вашей любовницей, и Фредерика подумает, что я занимаю ее место, в то время как это она занимает мое! Вот в какое положение мы попали. И выхода из него нет.

— Вы ошибаетесь, Христиана: выход есть.

LII

ЮЛИУС ГОТОВИТ ОТМЩЕНИЕ

^{(Продолжение)}

— Есть выход? Но какой? — спросила Христиана, трепеща.

— Он близок, и нам обоим надлежит встретить его с твердостью, почти что радостно.

Я без ведома Самуила советовался с врачами. Они подтвердили мне его обещания. Успокойтесь, затруднения, с которыми мы столкнулись, не продлятся долго: мне отпущено совсем мало времени.

Христиана задрожала всем телом:

— Так вот чем вы хотите меня успокоить!

Она подняла на него глаза, полные боли и упрека, и он увидел слезы на ее ресницах.

— О, — вскричал он, — теперь я могу умереть, потому что я умру счастливым, любимым, обо мне есть кому пожалеть! Теперь я умру примиренным и, — он понизил голос, — отмщенным.

— Ах, вот этого я и боялась! Вы хотите отомстить Самуилу Гельбу, не так ли? — спросила она.

— О да! — отвечал он. — В этом мире мне осталось еще одно дело — наказать его. Я уверен, что Господь не призовет меня к себе прежде чем я исполню это предназначение.