— Нет, спасибо, — отвечала женщина, — это вроде как не в моих привычках. Я поужинала в Неккарштейнахе, и потом, мои козы нуждаются во мне. Я их поручила другой пастушке, но уж как они обрадуются, что я вернулась! Хочу порадовать их без промедления.

Она вместе с Фредерикой спустилась по лестнице, заставила ее еще раз повторить свое обещание извещать ее обо всем происходящем и, поцеловав ей руки, убежала.

После ужина, поднявшись в свою комнату, Фредерика, полная грусти и смутных мыслей, принялась задавать вопросы себе самой.

В этой неведомой стране, где она вдруг очутилась, в этом замке, полном зловещих воспоминаний, куда она явилась, чтобы изгнать из его стен память другой, и где к ее неведению здешних мест прибавлялась тайна ее рождения и судьбы, Фредерику преследовало какое-то странное чувство.

Откуда тот внезапный ужас, что овладел Гретхен, когда она проведала о замужестве Фредерики и графа фон Эбербаха? Почему Гретхен немного успокоилась лишь тогда, когда узнала, что граф остался для нее не более чем отцом?

Неизъяснимая тревога сжимала сердце Фредерики.

Совсем одна в огромном замке, населенном жуткими тенями былого (Лотарио рассказывал ей о самоубийстве Христианы), она смутно чувствовала вокруг себя запах беды, а может быть, и преступления. Рассказы Лотарио ожили в ее памяти и ужаснули ее не меньше, чем тайны, которые Гретхен не захотела ей открыть.

Среди этой обстановки — той, что она вчера еще в глаза не видала, этой кровати, которая не принадлежала ей, всех этих гобеленов и портретов, смотревших на нее так отчужденно, единственным дружественным предметом казался портрет матери Лотарио. Теперь, когда он ее больше не пугал, она всматривалась в него с любовью; уже не боясь, что это ее мать, она радовалась, что это была мать Лотарио.

Преклонив перед портретом колена, она обратилась к нему со всеми знаками нежности и почтения, веря, что она предназначает их матери своего возлюбленного.

Это сходство как бы еще более укрепляло узы, связывающие ее с Лотарио. Ей виделось в нем предвестие грядущего соединения. Они уже словно принадлежали к одной семье.

Теперь, когда ужас при мысли, что это родство может оказаться слишком близким, оставил ее, мысль о дальнем родстве согревала ее душу.

Она все глядела на портрет, улыбалась ему, пока дорожная усталость не сомкнула ей веки и не усыпила суматошные мысли, что стаей кружились в ее уме, сбитом с толку зловещими недомолвками Гретхен.

XLVI

ВИДЕНИЕ

А вот Гретхен не спалось.

Расставшись с Фредерикой, она поспешила к пастушке, на чьем попечении были оставлены козы, и встретила ее по дороге: та уже пригнала коз домой и они были заперты в своем загоне на ночь.

— Хорошо, — сказала Гретхен. — Я приду за ними поутру.

Но когда она уже направилась к своей хижине, одна из коз, видимо узнав голос хозяйки, на радостях громко заблеяла, разбудив остальных.

— Вам не нравится, что я ухожу без вас? — спросила Гретхен. — Ну, пусть так: возьму вас с собой.

Она отворила ворота стойла, где ночевало стадо. Поспешно выскочив оттуда, козы принялись скакать и резвиться возле Гретхен.

— Всего доброго, — сказала Гретхен пастушке. — Спасибо вам за доброе намерение мне помочь. Я с вами потом рассчитаюсь.

И бросив козам: «Пошли!» — она двинулась в сторону своей хижины.

Приблизившись к ней, она загнала животных в пещеру в скале — их обычное пристанище.

Что до нее самой, то в хижину она заходить не стала.

Она принялась быстрыми шагами бродить взад-вперед по горам и скалам, надеясь, что прохладный ночной ветерок освежит ее разгоряченную голову.

«Что же мне делать? — спрашивала она себя. — Фредерика меня предупредит, когда граф фон Эбербах объявится в замке. Однако, если поразмыслить, какой мне толк в этом предупреждении? Разве я могу заговорить? Не я ли обещала умирающей Христиане сохранить ее тайну? Как мне нарушить клятву, данную покойнице, да не какой-нибудь, а именно этой?

Эх, никогда нельзя клясться, ведь кто может знать, как потом все обернется?

Ну вот, я поклялась той, что покоится на дне пропасти, никогда не выдавать ее секрета никому, а Юлиусу в особенности. Ведь именно для того, чтобы скрыть свою тайну от целого света, а главное, от Юлиуса, она и решилась убить себя. Христиана заплатила за эту тайну достаточно дорого, чтобы она принадлежала теперь лишь ей одной.

Как она должна была страдать, покидая любимого мужа, отрекаясь от своей молодой жизни, бросаясь вниз головой в бездну, где ее милое бедное тело, такое красивое, разбилось о скалы! И все эти горести окажутся напрасными! А она-то всем пожертвовала, все претерпела, выстрадала до конца — и выходит, напрасно? Она убила себя, чтобы спасти свою честь, а получится, что и честь свою она убила тоже!

Нет, такому не бывать! По крайней мере, не я буду тем человеком, что таким образом развеет в прах ее предсмертную надежду и вторично убьет ее, уничтожив доброе имя, которое она по себе оставила.