Читаем Бог располагает! полностью

— А, ну да! — сказал Юлиус, вспомнив, что Самуил упоминал про обед в Мезоне. — Так это было не вчера, тот обед?

— Нет, сударь, сегодня.

В жизни Юлиуса произошел перелом столь глубокий, что ему не верилось, чтобы все это могло случиться всего за один день. Казалось невозможным, что между его прошлым и настоящим положением пролегают лишь несколько часов.

— В посольство Пруссии! — велел Юлиус кучеру.

Войдя во двор посольского особняка, граф направился прямо в покои Лотарио.

Он позвонил. Никто не вышел отворить ему.

Мимо проходил один из посольских слуг.

— Что, у моего племянника сейчас никого нет? — спросил Юлиус.

— Господину графу должно быть известно, что господин Лотарио в Гавре.

— А его камердинер?

— Господин Лотарио взял его с собой.

— Вы знаете, когда он должен вернуться?

— Не знаю.

— Я не мог бы войти в комнату моего племянника?

— Сейчас посмотрю, господин граф, может быть, у привратника есть ключ.

Слуга отправился на поиски ключа. Юлиус же говорил себе, что, возможно, в покоях Лотарио он обнаружит какое-нибудь письмо или иную бумагу, из которой удастся что-либо узнать.

Но лакей, вернувшись, объявил, что ключа у привратника нет.

— Господин посол Пруссии сейчас здесь? — осведомился Юлиус.

— Нет, господин граф, он на приеме у министра иностранных дел.

«Мне, видно, на роду написано сегодня нигде никого не находить!» — сказал себе Юлиус.

Он распорядился, чтобы его отвезли домой, и заперся у себя в спальне.

Ложиться он не стал. Зачем? Ему не могло прийти в голову даже попытаться уснуть сейчас, когда мысли таким вихрем проносились в его сознании. Граф взял книгу, хотел читать. Но вскоре он заметил, что перечитывает все одну и ту же строку, не в силах разобрать смысла фраз, странно скачущих перед его глазами.

Он отбросил книгу и решительно примирился с необходимостью остаться наедине со своими мыслями.

Всю ночь лихорадка, боль и гнев терзали эту мечущуюся душу, едва державшуюся в полуживом теле. Самые противоречивые чувства и решения теснились в воспаленном, измученном мозгу. В иные минуты им овладевала неистовая жажда мщения. В мечтах он изобретал самые жестокие формы расправы; любое наказание представлялось ему слишком мягким по отношению к чудовищной неблагодарности, какой отплатили ему те, кому он в своей безмерной преданности принес в жертву и собственное счастье, и состояние. Он твердил себе, что его доброта была глупостью, что он так страдает теперь именно потому, что был слишком великодушным, что, если бы он держал Фредерику при себе, ее бы у него не отняли, и если бы по своей исключительной деликатности он не обращался с ней как с дочерью, она бы привыкла считать себя его женой, а он был нелепым глупцом и осознал это слишком поздно, вот и не успел предотвратить зло, но уж теперь с самоотречением и благородством покончено; теперь он будет поступать с другими не лучше, чем они обошлись с ним, он забудет о сострадании, станет наносить такие же раны, какие получил сам, станет злым, неумолимым, бессердечным.

Но тотчас, без всякого перехода, его гнев исчезал. Юлиус начинал думать, что сам во всем виноват, что ему не надо было жениться на Фредерике, следовало подумать о разнице в возрасте, вовремя понять печаль Лотарио и причину его отъезда, что, к тому же, взяв в жены такое дитя и пообещав быть ей не более чем отцом, он не имел права на ревность, ведь отец не чувствует себя оскорбленным, если его дочь любима молодым человеком и сама полюбит его, что, восстав против любви, которую сам же одобрял и благословлял, он взял грех на душу, попрал собственные обещания, презрел прежний уговор, так что Фредерика и Лотарио могли посчитать себя свободными от него, коль скоро он первым его нарушил.

Однако вскоре ярость и мстительные помыслы вновь начинали обуревать его. Слезы высыхали на глазах Юлиуса, и в его взгляде опять вспыхивало пламя злобы.

Когда первые бледные лучи рассвета проникли сквозь ставни, Юлиус все еще не смыкал глаз и в то же время не чувствовал ни малейшей усталости.

Лихорадочная энергия переполняла все его изнуренное недугом существо. В эти минуты, когда страсти владели им, его тело словно бы и не существовало больше, осталась одна душа.

«Я чувствую, — думал он, — что это потрясение меня убьет, и тем лучше! Но только прежде чем это случится, я сам совершу убийство».

Когда наступило утро, он сел и написал несколько писем.

Потом, открыв свой секретер, он достал завещание и сжег его.

Затем он начал писать другое. Время от времени он останавливался и разражался язвительным смехом.

— Они и подумать не могли, сколько проиграют на этом, — говорил он вслух. — Они меня сделали несчастным, а я их сделаю нищими. Они опустошили мой дом, я опустошу их кошелек. Они меня обворовали — им не быть моими наследниками.

Когда новое завещание было закончено, запечатано и спрятано на месте прежнего, часы уже пробили десять.

Юлиус оделся и велел кучеру везти себя в посольство.

Он все еще рассчитывал застать там Лотарио.