Читаем Блошиный рынок полностью

Хуже всего тому, кого оборотили против его воли. Он и в лес не заходит, и в дом не забродит, болтается между мирами: ни в мире людей по облику, ни в мире зверей по сознанию. Сырого мяса не ест, настоящих животных сторонится — те чуют человечий запах, легко задрать могут. Приходит к своему дому, стоит и смотрит, вдруг его каким-то образом узнают и накормят. Вот такой вот, поврежденный. И когда к человеческому облику обратно возвращается, все равно поврежденный, словно осталась у него от нечисти какая-то неправильность. Вот потому, когда заговор на поиск человека произносишь, обязательно надо добавлять: «какого взял, такого нам и приставь», не знаешь же, жив он на данный момент или нет и не изменен ли в какого зверя или даже вещь.

Так говорил мне дед Власий, но в оборотней я совсем не верил. Обижался даже, что дед меня за малыша держит, сказки рассказывает. Хотя у него и не всегда понять было, где быль, где небыль, где показалось, а где настоящее.

Впрочем, сейчас у меня, пожалуй, есть объяснение.

Часто можно услышать, как поранили агрессивную кошку, ухо отрезали, лапу перебили, а потом с точно такой же раной какая-нибудь злая соседка расхаживает. Ужаснее истории, когда утром обнаруживают мертвого человека на месте убитого животного, притом все точно могли под присягой подтвердить — оборонялись от нападавшего зверя, его и прикончили. Или когда самодвижущееся колесо от телеги насаживают на дрын, а потом оказывается — голую женщину на кол посадили. Или за губу к стене прибили соседку, а думали — клубок шерстяных ниток. Так вот представьте только, что кто-то посторонний неожиданно стал свидетелем встречи этих невольных будущих убийц с колдуном или ведьмой, которые нарочно отвели им глаза. Этот посторонний отчетливо видит, как на какого-нибудь парня, возвращающегося ночью с вечёрки, нападает голая старуха и парень, который одним махом, одним ударом способен уложить нападающую, уворачивается, слабо сопротивляется, будто плохо соображает.

И пока этот нечаянный посторонний свидетель застыл в обалдении, особенно от вида голой агрессорши, на его глазах внезапно происходит жестокое убийство. Совершенно неожиданное, поскольку предыдущее поведение преступника никак не предвещало такую развязку. Только что он мялся, боялся, ничего не предпринимал, и вдруг такое... А парень-убийца спокойно отряхивается и уходит, будто ничего такого не произошло. Он избавился от колеса, обычного деревянного колеса, которое вопреки законам физики и логики нападало на него. И морок с него спадет только утром, при свете дня.

Только обычно посторонних очевидцев не бывает. Колдуны стараются при свидетелях свои проклятые делишки не проворачивать.

***

Продавец, молодой парень, видя мой интерес, немедленно достал из-под столика коробку, в которой лежало штук десять зажимов для бумаги не только в виде рук, разных размеров и разной степени заржавленности, и принялся расхваливать товар, убеждая брать всю коробку, не стесняться.

Действительно, чего тут стесняться! Я взял самую дешевую «руку маркизы», самую маленькую и с пятнами ржавчины. Немного расстроил парня-продавца. Зато вообще не торговался, хотя мог бы. Дешевая-то она была только по сравнению с другими «руками маркизы», а не сама по себе.

Меня эта «рука», разумеется, ни разу не ущипнула. Обычный зажим для бумаг. Но я, пока ехал на автобусе домой, застукал сам себя за тем, что сижу и прихватываю рукав своей куртки «рукой маркизы». А придверного коврика у меня никогда и не было.

А если про оборотней говорить, я вот вспомнил рассказ еще одной попутчицы, мы в плацкарте вместе ехали. Она не мне конкретно, конечно, рассказывала, а своей спутнице, но в поезде в такой тесноте трудно случайно не подслушать.

Телефон

Людка у нас тогда маленькая еще была, лет пяти. Но хулиганистая, бойкая. Трубку телефонную раньше всех хватала, разговаривала, надо, не надо, первая на звонок неслась. Ну чаще всего родственники звонили, знакомые, знали ее привычки.

А телефон у нас громкий был — трубку можно к уху не подносить, орет так, что в соседней комнате слышно. Это у нас дед глуховат был, и что-то там в аппарате настроили для него, с тех пор так и осталось. Деда уж нет давно, а мы все, как глухие, этот ор слушаем.

И тут звонок как-то днем, я только с кухни пошла, а Людка уже мимо меня пронеслась и в трубку кричит: «Але! Але!»

Слышу голос вроде как братана мужнина, Кеши Захарыча. Он такой юморной у нас. Вот, слышу, спрашивает:

— Кто это говорит? Мальчик или девочка?

Людка-то:

— Это Люда. Я девочка.

— А я серый волк. Людоед. — Кеша, значит, так говорит. Шутит. — Ты сегодня хорошо себя вела, не баловалась?

А Людка наивная, ребенок. Баловалась, говорит. Честно.

А из трубки:

— Я таких маленьких детей, которые балуются, с удовольствием ем. И тебя съем. Насмерть.

— Ты меня не найдешь!

— Найду! Совсем скоро найду. А там уж и полакомлюсь вдоволь.

Смотрю я на нашу Людку, а у нее глаза круглые — поверила, испугалась. Думаю, переборщил ты, Кеша. Зачем племянницу такими словами пугаешь?