Читаем Близнецы полностью

Все здесь казалось грандиозным и захватывающим: высокая закопченная кровля над перроном, огромное здание вокзала с навязчивой рекламой одеколона «4711» в цветном стекле, монументальный собор с двумя башнями-близнецами, похожими на стражников, охраняющих Кельн, — двойное предупреждение Всевышнему. Вот только воссоединение отнюдь не было грандиозным и захватывающим — они вели себя как чужие, словно действовали по чьей — то указке, совершенно не заботясь друг о друге. Возле неработающего фонтана у подножья собора Анна переложила чемодан в другую руку, чтобы достать из кармана деньги на трамвайный билет. Лотте подумалось, что между единицами одиннадцатого трамвая, который вез их по узким улочкам в центр города, было больше близости, чем между ней и Анной. Она тщетно искала в бледном лице семейные черты.

— Так, значит, это Кельн, — заметила Лотта, натянуто улыбаясь, чтобы хоть как-то завязать разговор.

— Да, можно сказать и так, — иронично ответила Анна и пригнулась к Лотте. — Помнишь эту песенку?

С ехидным выражением лица она тихонько пропела:

Детская песенка не вызвала в Лотте никаких чувств и не стала ключом к взаимному узнаванию, к восстановлению старой связи, — возможно, за все это время в голове скопилось слишком много кантат и арий. Анна выжидающе на нее смотрела, но та лишь стыдливо пожала плечами. Анна молча отвернулась и переключила внимание на темно-серую поверхность Рейна. Трамвай с грохотом проезжал по мосту. Она будто упрекает меня в чем-то, подумала Лотта, может, все восемнадцать лет она считала меня дезертиром.

— Восемнадцать лет… — промолвила она вслух, — восемнадцать лет назад…

Чары разбились. Трамвай перебрался на другой берег.

— Почему ты никогда мне не писала? — спросила Лотта, защищаясь и нападая одновременно.

— Потому что и от тебя не было ни слуху ни духу, — отрезала Анна.

— Не может быть! — воскликнула Лотта. — Я послала тебе десятки писем, и каждое заканчивалось вопросом: Анна, почему ты не отвечаешь?

На мгновение показалось, что Анна растерялась, но тут же снова взяла себя в руки. Пожав плечами, она равнодушно предположила:

— Тогда, наверно, они их перехватывали. Я их не получала.

Лотта озадаченно на нее посмотрела.

— Зачем им это понадобилось?

Анна демонстративно смотрела в окно, как будто разговор ее не касался.

— Ты их не знаешь, — произнесла она безучастно.

Потрясенная и возмущенная безразличием сестры — то был кульминационный момент, — Лотта воскликнула:

— Но они не имели права так поступать!

Анна равнодушно повернулась к ней.

— Такие уж они. — А затем раздраженно добавила: — О наболевшем лучше сказать сразу… Ты приехала сюда с определенными надеждами, но я… признаюсь тебе честно, я уже не знаю, что такое… семья… или особые родственные чувства. Извини. Теперь, когда ты вдруг воскресла, точно праведный Лазарь в женском обличии, я не знаю, что мне с тобой делать… Много лет назад я смирилась со своей судьбой — быть одной на этом свете. Я ни с кем не связана, и никто не связан со мной, таковы факты. Мне нечего тебе предложить…

— Но мы же… у нас же общие родители, — попыталась возразить Лотта. — Это ведь что-то да значит? Чтобы понять, кто мы, нужно вспомнить, как все началось.

— Я прекрасно знаю, кто я: никто. И меня это вполне устраивает!

В ее вызывающем поведении, громком и грубом голосе сквозило ожесточение. Некоторые пассажиры обернулись. Лотта обиженно молчала, ее прошиб пот. Она снова почувствовала, что Анна ее обвиняет. Но в чем? Что она еще жива? Что хочет наполнить содержанием понятие «сестра»? Неужели так сбывается ее давняя мечта о том, как две сироты, чистые и пережившие испытание временем, расстоянием и семейными неурядицами, в конце концов бросятся друг другу в объятия? Только теперь она поняла, что имела в виду бабушка, когда описывала примитивных крестьян, живущих в удушливой католической среде.

Позднее Лотта сожалела, что не вернулась тем же трамваем. Уже тогда не оставалось сомнений в бессмысленности их встречи. Дальнейшее пребывание там не имело смысла. Еще можно было вернуться и встретить Новый год дома, с горячим вином, пончиками и музыкой. Но какое-то неуместное упрямство не позволяло ей сдаться. В немецких сказках, которых она начиталась в детстве, требовалось победить многоголовых чудовищ и драконов, чтобы освободить заколдованную принцессу. Возможно, она отказывалась слишком рано признать поражение или хотела оттянуть момент, когда развеются иллюзии, а может, надеялась пробиться сквозь панцирь сестры и увидеть, что же под ним скрывалась.

Трамвай остановился, Анна дала понять, что им пора выходить. Это был ее последний шанс: прости меня, Анна, но мне лучше вернуться домой. Однако она схватила свой чемодан, не позволив сделать это Анне, и последовала за ней. На улице стемнело и жутко похолодало, при каждом шаге чемодан бился об ее ногу.