— Я на стану убивать тебя, враг мой, — неожиданно спокойным голосом произнес князь, наблюдая за тем, как ворочается на животе его соперник, безуспешно пытающийся встать или хотя бы перевернуться. Хотя удар пришелся по ногам, но руки теперь индуса тоже толком не слушались. — Я оставлю это на волю богов. Если ты отправишься к ним после того как натер кожу желчью демонического тигра, выпил отвар кровавого лотоса и заел его жемчугом горных вершин, то будет так. Если же выживешь, оставшись страдающим до конца жизни калекой — кто я такой, чтобы мешать их наказанию? Но ответь мне, тот, кого я когда-то называл братом, несмотря на то, что нет у нас ни общего отца, ни общей матери — что заставило тебя сделать это?

— Прекращай играть на публику, Санджит. Ты отлично знаешь, почему я так поступил, — с немалым трудом, но раненный все-таки смог перевернуться лицом вверх и замер, очевидно, не имея сил для дальнейших попыток занять позу поудобнее. Кожа вокруг его глаз, видимых благодаря конструкции шлема, не просто покраснела и дымилась, но еще и растрескалась, обнажая печеное мясо и прожилки чего-то, мало похожего на кровь. По всей видимости, ради победы в этой дуэли индус использовал столько алхимического допинга, сколько только мог без риска умереть на месте, и теперь расплачивался за временную силу. — Ты же помнишь, что было в прошлый раз, когда англичане наказывали тех, кто выступил против их власти. Погибшие в бою или покончившие жизнь самоубийством могли считать себя везунчиками — они не видели казней сыновей, отцов и братьев, после которых души несчастных если и уцелели, то оказались сброшены к основанию Колеса Сансары. Не слышали плача матерей, жен и дочерей, которым везло, если выпала судьба шлюхи, ведь избегнувшие алтарей рабыни стали рожать новым господам рабов чаще, чем поросят свиноматки. Не мыслили, что те их друзья и родичи, кто все-таки смог откупиться либо выкрутиться, будут отдавать в заложники наследников и каждого третьего ребенка...

— Я помню! Помню! — Заорал на очевидного родственника и друга, возможно даже и не бывшего, Санджит, склоняясь над поверженным соперником и сжимая рукоять булавы до такой степени, что воздух наполнился жалобным скрипом сминаемого металла, поскольку боевой артефакт начал деформироваться. — Но жизнь в собачьем ошейнике — это не жизнь! И дети, которых мы отправили в Англию, уже не вернутся! Или вернутся уже совсем не они!!! Ты же сам видел, во что превратились первые из тех, кого мы отсылали на учебу в Оксфорде и получили обратно живыми, а не в виде герметичного гроба!!!

— Разумы, увязшие в паутине лжи, можно вернуть к свету истины. — Зашелся в кровавом кашле поверженный аристократ. — Клятвы — снять. Обеты — разрушить...Можно! Можно...

— Но как проделать это с тем, кто просчитал — смерть их отца и устранение прочих конкурентов будут выгодны больше, чем что-либо еще?! Разве можно передать секреты рода тому, кто искренне считает нашу честь нелепыми бреднями и пустым звуком?! Чем убедить пойти на мучения и страшный риск того, кому во всех подробностях известно, насколько малы шансы вывернуться из оков, заботливо надеваемых годами и десятилетиями английскими лордами на своих слуг, не лишившись души, жизни, здоровья, могущества и рассудка?! — Зарычал Санджит, хватая поверженного противника за плечи и начиная трясти словно тряпку. — Ответь мне на это, брат! Ответь! Я требую ответа! Я приказываю тебе! Ответь! Молю тебя, ответь!

Однако все вопли князя его поверженный соперник игнорировал с тем презрительным молчанием, на которое способны только мертвые, до последнего верившие, что сражаются за правое дело...Или, как минимум, меньшее зло.

Глава 17

О том, как герой использует грязный прием, подметает плац и высказывает князю свою критику.