Читаем Блиц-концерт в Челси полностью

Страшная, болезненная пустота и острое чувство беспомощности охватили меня, когда, стоя посреди разоренной улицы, я обводила взглядом скорбные руины – все, что осталось от нашей маленькой дружной общины. Весь этот кошмар казался таким глупым и таким бессмысленным. Однажды я услышала слова маленького мальчика, которые он произнес, шагая вместе с матерью мимо Шоуфилд-стрит – после страшной бомбежки осенью минувшего года там до сих пор никто не жил, – малыш спросил: «Мама, кто это сделал?» Женщина ответила, что это сделали немецкие летчики. «Ты не позволяешь мне портить вещи и наказываешь, если я что-то ломаю. Но когда я вырасту, смогу разрушать дома».

Я все еще слышала смеющийся голос Сесила в телефонной трубке, когда убеждала их спуститься к нам: «Обязательно придем, как только пол провалится – сразу будем у вас». И тут в развалинах громко и настойчиво зазвонил телефон. Казалось невероятным, что аппарат уцелел и связь по-прежнему работает, но добраться до него было невозможно. Вероятно, звонила моя сестра – как обычно, узнать, всё ли у нас в порядке.

Я смотрела на спасателей, продолжавших разбирать завалы, а затем повернула голову и увидела беженцев. Катрин и остальные бельгийцы, сбившись плотной стайкой, в ужасе взирали на груды кирпича и бетона, возвышавшиеся там, где раньше стоял мой дом. Дом, куда они всегда могли прийти со своими жалобами и горестями. Молчаливые, с заплаканными глазами, они окружили меня, потрясенные и раздавленные размахом катастрофы. Великан, человек угрюмый и грубый, раскинул свои огромные ручищи и заключил меня в объятия. По его щекам катились слезы. Я подумала – как странно, он может плакать, мне тоже очень хотелось заплакать и найти облегчение в слезах, но мои глаза оставались сухими, только горло болезненно сжималось и саднило. Почему мы, британцы, не позволяем себе открыто демонстрировать чувства, что бы ни случилось, мы вечно ходим с непроницаемыми лицами, тогда как эти люди могут свободно плакать или смеяться, не стесняясь своих эмоций?

Катрин стояла бледная, плотно сжав губы. Она тоже не плакала, но тоска в ее глазах говорила сама за себя. «Куда вы пойдете, marraine? Что теперь с вами будет?» – беженцы возбужденно заговорили все разом и окружили нас с миссис Фрит. Мы рассказали им о гибели Кэтлин, Энн, Сесила и Ларри, которых все они прекрасно знали. Я сказала, что у нас есть дом на Тайт-стрит, договор с агентством почти подписан, мы переедем туда. Беженцы примолкли и стали переглядываться.

– Здание сильно повреждено, – наконец сказала Катрин. – В нем нельзя жить. Но у нас в доме есть свободная комната, – поспешно добавила она. – Почему бы вам не переехать к нам?

Я сказала, что побуду несколько дней у родственников, отдохну, так как из-за стресса может возникнуть угроза жизни ребенка, а потом мы снова увидимся. Если им что-то понадобится, они могут обращаться к Сюзанне. Безмолвные страдания Катрин разрывали мне сердце. Я обняла ее и сказала, что постараюсь найти дом, куда она могла бы приходить вместе с Франческой. Когда мы прощались, молодая женщина смотрела на меня глазами, полными отчаяния. Я тоже с грустью покидала стоящую посреди улицы стайку моих подопечных, чувствуя себя персонажем из детской песенки про старушку, которая жила в дырявом башмаке и не знала, что ей делать с кучей своих детишек.

Однако бабушка с Парадиз-Уок была настроена не столь меланхолически. Я распрощалась с беженцами и собралась уходить, но, повернувшись, наткнулась на соседку. Бабушка стояла, уперев руки в бока, и критическим взглядом окидывала гору хлама, в которую превратился мой дом.

– Все остались под развалинами? – спросила она.

Думая, что бабушка имеет в виду Кэтлин, Энн и Сесила, я кивнула, не в силах говорить.

– Ужасное невезение, – вздохнула старушка, – после стольких усилий.

– Каких усилий? – не поняла я.

– Да вот же походы к адвокатам, клятвы по поводу даты рождения. И всё впустую? Ты хорошо смотрела в этой куче, ничего не нашлось?

Только теперь до меня дошло: бабушка говорит о бумагах, которые должны были помочь им с мужем получить пенсию, – единственное, что ее интересовало.

В этот же день, несколько часов спустя, я отправилась в морг – опознать Кэтлин. Вид у нее был умиротворенный, она лежала, прижимая к груди котенка. Позже кому-то из медсестер придется поработать над изувеченным телом Энн – работа, которую мне часто приходилось выполнять, отдавая последний долг моим погибшим согражданам.