Читаем Благодать полностью

Она смотрит, как заволакивают новобрачную луну облака, и говорит себе, чем бы все ни было, оно вместе с тем и не таково. Гуляя, размышляет о том, что, быть может, этот багровеющий полночный цвет самый верный, бо он дает достаточно света, чтоб видеть свои ступни впотьмах, но мало что сверх этого, все остальное сокрыто, чем бы все ни было, оно вместе с тем и не таково. Поднимается и шагает сквозь тьму, наблюдая стопы свои, едва зримые, как мыши, движутся парою к его двери. Она закрывает его дверь, и мыши одна к одной рядом. Она смотрит, как гасит он лампу, теперь его взгляд устремлен к ней, и как говорит он те же слова, и как на сей раз она сбрасывает платье, прикрывает руками груди, вперяется в мышей, носы их показывают друг на дружку. Чем бы все ни было, оно вместе с тем и не таково. Отец вдруг приходит в движенье, и он обнажен, и он облачен во вторую кожу тени, и он перемещается к ней, и глаза ее привыкают к громаде его тела, заполняющей ей поле зрения, и она видит, как глаза его горят, замешенное на пахте дыханье его тянется, словно руки, чтоб взять ее как женщину, и тело принимается желать чего-то другого, это чувство, что говорит нет, не такое, чем бы все ни было, оно вместе с тем и не таково, однако руки ее рекут и отталкивают его прочь. Он фыркает, то ли презренье, то ли гнев, то ли беспомощность, на миг затаивается он, а затем вновь надвигается на нее, медленно, волк Божий неспешно к агнцу, тело его темно-багровое, рот – мешок, чем бы все ни было, но вместе с тем не таково, и руки у ней вновь преобразуются в волю и упираются в его сопротивляющееся тело, чистая воля его тела – греза о ползучем грехе, и она отталкивает, и он вновь отступает. Теперь на коленях он, движется к ней на четвереньках, и она видит, что лицо его и глаза выпрашивают, и тут рот его отворяется, и он говорит вслух, я слышал тебя и чувствовал как никто, чувствовал, как ты за мной наблюдаешь, как проникаешь в меня, прозреваешь мой грех. Другие ничто. Лишь плотью способны мы искупить грехи друг друга. Его тело вновь движется к ней, и она вновь его отталкивает, и смех его внезапен и странен, смех безумца, кажется ей. Он склоняет голову, и, когда говорит, голос его жалок, жалобный голос ребенка. Я тебе сделался отвратителен? Правда ль это? Что чересчур я знаток греха для твоей благодати? Скажи мне, чего хочешь ты, и я сделаю все, что ты велишь. Его тело вновь приближается к ней, и она отвергает его двумя руками, смотрит, как принимается он ползать по комнате, рыча по-собачьи, а затем кричит, да, я грешил, да, я грешник, я грешу, и грешу, и грешу. Почему лишь одна ты, кто прозревает душу мою? Кто мне отказывает? Из какой грезы явилась ты? Ты говоришь с Ним? Вот в чем тут дело. Ты говоришь с Ним, и Он слышит твои слова. Отец склоняет голову к ее стопам и говорит, я омою стопы твои, Матерь, и она постепенно чувствует лизанье его чертополохового языка, отпихивает Отца ногою. Он делается черным очерком, что мечется по всей комнате со свирепым песьим лаем, и она теперь знает, что придут остальные, как остальные опустятся под дверью на колени и станут слушать, как лает он, утратив рассудок, как шипит и плюется. Да, я пес, кричит он. Признаю́ пса. Он приходит ко мне, забирает мой дух, и я принимаю обличье его, алчущее плоти женской. И пес знает, что тот, кто соединяется со блудницею, един с нею телом. И будут два одна плоть[65]. Лай Отца делается громче, и она слышит шум за дверью и рыданья и пытается отыскать свое платье, но не находит, Отец лает теперь достаточно громко, чтоб перебудить всех в усадебном доме, перебудить всех в Горте, и вот тут-то она отыскивает на полу свое платье и исторгает нагое тело свое прочь из комнаты.

Доктор Джон Аллендер впускает ее к себе в кабинет, предлагает кресло у огня, набитое конским волосом. Голос его угрюм и тих, и она показывает на свой рот и качает головой, и пытается сказать глазами, говорить я пока не могу, но вскоре, надеюсь, смогу, я целый день вас искала. Он кивает и просит принести чаю, его через миг доставляет какой-то старик, может отец его, молодой человек стал старым, не прошло и нисколько времени. Она вперяется в золоченую библиотеку доктора в обширном и неумолимом жаре очага, акварели на стенах – некая приглушенная неподвижная Ирландия. Жестом просит она чего-то, на чем писать. Чуть погодя он опирается локтем о каминную полку и читает, что она написала.