Читаем Бифуркатор (СИ) полностью

— А что если мы нигде и не застревали, — говорит Стёпка. — А только твой брат?

Непонятки.

— Хорошо. Тогда как же он мне рассказал, что проживает этот день уже двадцать третий раз?

Стёпка пожимает плечами.

— Долго думал, ничего умного не нахожу. Ведь вот ты с ним двадцать второго жил, было всё нормально. А вот уже двадцать третье, и он уже другой. Эти неточности меня и смущают. Но я задался ими после того, как придумал интересный вопрос.

— Какой?

— Вот мы часто задумывались, зачем мы едем спасать Андрюшку. Но не подумали об одном! — Стёпка вошёл в кураж. Выдержал напряженную паузу, оглядывая меня и Серого. — Зачем доктору Вечности это? Зачем зацикливать какого-то мальчишку в одном дне? Ответьте, хоть кто-то из вас задумывался над этим?

Я цепенею. Ведь пару раз мелькало в голове подобное, но мне всегда хотелось просто спасти Андрея, и мысли о сути действия доктора Вечности не приходили. Поэтому я мотаю головой. Серый поддерживает меня и тоже мотает. Уж тот явно не задумывался ни над чем иным, кроме спасения шкур своей и Стёпкиной.

— Ну ты хоть что-то придумал? — спрашиваю.

— Нет, — вздыхает Стёпка. — Я говорю о том… а что если это какой-то необходимый процесс? Я, конечно, очень надеюсь, что доктор нам всё объяснит, но чёрт. А вдруг этому необходимо было случиться. Как, скажем, умирают же люди. Вдруг это важный процесс, и он не вернёт нам Андрея поэтому.

Я холодею. Мне вдруг страшно и грустно.

— А что если это какая-то фигня такая, ну, он типа что-то испытывает? Вот и зациклил Андрюшку, — предполагаю. — Может, он злобный профессор, который ставит опыты над людьми.

— Ну мы же не в детском кино, — качает головой Стёпка. — Или твои предки так насолили какому-то гению по молодости, что он им мстит? — усмехается. — Бред. Здесь что-то более глубокое. В любом случае, завтра всё узнаем и поговорим с докторишкой. Если, конечно, нас пустят в покои мироздания.

В купе воцаряется тишина, которая лишь усугубляет моё ужасное состояние.

— Я вот что скажу, — вздыхает Серый. — Если мы придём завтра к этому нашему доктору, и из-за Глобуса он с нами пойдёт на контакт и не сможет вернуть Андрея, надо договариваться, чтобы нас хотя бы вернул на место. Не находите?

Стёпка задумчиво щурится и глядит в одну точку, куда-то в пол.

— Нет… ну как же… — лепечу я. — Я же из-за Андрейки и поехал в этот путь.

— А, то есть, теперь он уже Андрейка? — усмехается Серый. — А когда-то ведь был опарышем.

— Но… — я теряюсь. — Я же дураком раньше был. Ну понимаете. Сейчас, когда Андрюшки нет, я вспоминаю всё больше и больше наших с ним дел. Вот вы знаете, что я по утрам яичницу ем всегда? Глазунью.

— Я теперь знаю, — кивает Стёпка.

— Ну так вот. Как-то просыпает Андрюшка и говорит, что теперь будет тоже по утрам яичницу есть. И просит, чтобы я сделал. И знаете, я пошёл делать. В два прихода. Сначала пожарил два яйца, потом ещё два. И вот так получилось, что когда вторую жарил, один желток разбился. Я недолго думая и отдал её Андрюшке. А он сверху спускается. Смотрит. И говорит: а почему у меня не такая? почему у меня желток разбит? Ну я ему сказал, что для начала он должен пройти один целый желток и получить повышение. Понимаете, блин. Это всё… вспоминаю вот, а так мило ведь было. А тогда и не запомнил же. — Теперь оба брата смотрели на меня как будто с грустью, но и в то же время вряд ли с пониманием. — Я бы сейчас ему сотню яичниц нажарил. А он. Он ведь не просто так решил яичницу есть. Он хотел на меня быть похожим, и как же я теперь его оставлю в том дне? Лучше пусть профессор этот меня убьёт, но напоследок передаст Андрею мои слова, что я о нём помнил и сражался за него.

— Ага-ага, — усмехается Серый. — Это ты сейчас так говоришь. Завтра высунется на тебя многоглазая тварь с кучей щупалец, ты как миленький шкуру свою спасать побежишь. Лишь бы к маме с папой вернуться и жить нормально.

— Ни в коем случае, — говорю, а потом вдруг сомневаюсь. — Хотя… я в живую таких тварей ещё не видел. Кто знает. Но во мне сейчас столько рвения. Я же… так много плохого Андрюшке сделал.

— Оооо, поверь, это я знаю! — восклицает Серый.

— Он же как-то в семь лет — мне одиннадцать было — что-то уронил на меня. Родителей дома не было. А я рассвирепел. Я погнался за ним, а он испугался. Я же старше. Я сильнее. Он в комнате у нас спрятался и ногами шкаф подпёр. У нас тогда замок сломался, и дверь не закрывалась. А отец долго не ставил новый. Понимаете, я такой злой был, что начал ломиться в дверь. Я ударял со всей дури. А он с той стороны кричал и плакал. Ну понимаете, ему же больно было вот так по спине дверью, и страшно… Какой же я мудак.

Собственная речь уносит меня в воспоминания, а Серый вторит мне:

— Мудак, мудак, ещё какой.

Я вдруг поворачиваюсь к друзьям спиной, чтобы они не видели моих слёз, и начинаю плакать.

— Понимаете, — стараюсь говорить ровным голосом. — После такого я просто обязан помочь брату. Я хочу чтобы мне дали шанс извиниться.

Некоторое время в купе царит тишина, только я шмыгаю носом.