Настя сидела, не шелохнувшись, плотно закрыв глаза. Всё она стерпела покорно: липкие, слюнявые поцелуи Люта, колкость его щетины, грубые и бесцеремонные ласки.

Дёрнули за ручку двери, громко постучали. Раздался голос Суламифи:

— Почему закрыт? Госпожа княгиня, книжку принести.

Лют, надев порты, сбросил крючок с кольца. Увидав Мстислава, старая хазарка отпрянула.

— Ты меня не видела, ясно? — наставительно сказал воевода.

— Понимать, понимать, очень понимать, твоя светлость, — начала кланяться рабыня.

— То-то же! Молчи! — и прелюбодей вышел вон.

Настенька заплакала. Скрючившись, сидела, обернувшись в простынку и лицо уткнув в мокрую материю. Суламифь опустилась перед ней на колени и, тоже глотая слёзы, произнесла:

— Это я виноват... Я не знать, что хотеть заставить... Ты казнить меня, госпожа княгиня!

— Ладно, ладно, — вытерла ладонями щёки бывшая монашка. — Бог тебя простит... Всё уже пройти...

Встав, она подняла одежду, извлекла пергамент и развернула. Он был чист. Лют её обманул. У Анастасии потемнело в глазах, и она, вскрикнув от отчаяния, рухнула без чувств.

Византия, осень 969 года

Для убийства Никифора Иоанн Цимисхий выбрал самых отчаянных: таксиарха Льва Педасима, знаменитых патрикиев Льва Валантия, Фёдора Чёрного, Иоанна Ацифеодороса и стратига Михаила Бурзхия; в планы были посвящены ещё пятеро; день и час пока не определили — ждали сигнала от Василия Нофа.

Положение осложнялось тем, что Никифор неожиданно стал готовиться к войне с наступавшей русской армией. Вести из Болгарии поступали скорбные: Святослав разгромил войска евнуха Петра, взял Преславу, захватил малолетнего царя Бориса, но короны его не лишил, а назначил регентом при нём воеводу Свенельда; сам пошёл на юг, оккупировал Пловдив, Фракию, далее — восточную часть Болгарии, пересёк границу Македонии и вошёл в ближайший к столице Византии крупный город Аркадиополь. Лишь начавшиеся дожди и осенняя грязь на дорогах защитили Константинополь от неотвратимого штурма. Если судить по сведениям, полученным от лазутчиков, Святослав решил перезимовать на уже достигнутых рубежах и возобновить кампанию сразу же по весне. У Никифора оказалось в запасе несколько зимних месяцев. Он послал письмо своему наместнику в Малой Азии, тоже армянину, видному военачальнику, стратилату Варде Склеру. Василевс просил его посетить Константинополь для секретного разговора. Склер явился в Вуколеон на исходе осени.

Был он красив и мощен, высок. Чёрная короткая борода начиналась едва не у самых глаз. Плечи и торс казались высеченными из камня. Шуток не понимал. По сравнению с ним Никифор Фока (и тем более евнух Василий) выглядели пигмеями.

Василевс устроил аудиенцию в Хризотриклинии — тронном зале Священных палат Вуколеона. Он сидел в золотом облачении — постаревший, угрюмый, с синими кругами у глаз и почти что полностью седой бородой. Справа от трона и в значительно более скромном кресле находился Ноф — с неизменным своим котом Игруном на коленях. Чёрный кот шевелил хвостом, и глаза его, словно изумруды, вспыхивали зелёными искрами.

После традиционных приветствий византийский повелитель проговорил:

— Как дела в Палестине, Варда?

— Всё по-прежнему, ваше величество, — отвечал гигант, стоя перед ними. — Сарацины угомонились — судя по всему, копят силы.

— Сколько человек в общей сложности под твоим началом?

— Тридцать девять тысяч.

— Это слишком много. На зиму оставим ровно половину. А весной я пойду в поход с отдохнувшим резервом. Если жив останусь, конечно... — Василевс посмотрел на евнуха: тот не поднимал глаз от спины кота, по которой гладил узловатыми, загнутыми от ладони пальцами.

— Вы болеете, ваше величество? — с прямотой военного удивился Склер.

— Дело не в болезнях, — проворчал Никифор. — Ехал я недавно с процессией по улице, и какой-то монах, бросившись под самые копыта моего коня, сунул мне записку и скрылся. Я потом велел разыскать его, но напрасно — как сквозь землю провалился, мерзавец.

— Что же было в записке, ваше величество?

— Очень любопытное сообщение... Процитирую тебе наизусть: «Василевс, хоть я и ничтожный червь, но, по Промыслу Всевышнего, мне открылось, что умрёшь ты в течение третьего месяца, наступить имеющего после грядущего сентября». Значит, в декабре, через тридцать дней.

Евнух рассмеялся — высоко и скрипуче:

— Не могу успокоить его величество и подвигнуть не тревожиться из-за всяких бредней. Стены Вуколеона крепки. Кто отважится посягнуть на священную жизнь василевса? Как считаешь, Склер?

Стратилат сказал неожиданно:

— Да хотя бы ты, первый наш министр.

Жёлтая рука паракимомена перестала водить по шерсти.

— Ты в своём уме, Варда? — произнёс Василий.

— Думаю, что да. Если будет заговор, во главе него станешь ты. В сущности, зарезать Никифора не намного труднее, нежели отравить Романа II, это знают все.

Евнух так внезапно вскочил, что Игрун плюхнулся на мраморный пол.