Читаем Беззаботные годы полностью

Пока она красилась и одевалась к ужину, ей представлялись все перемены к лучшему в случае, если Руперт бросит работу в школе и станет таким, как его братья. Они могли бы перебраться в дом получше (Хаммерсмит она терпеть не могла), выбрать приличную машину, отправить Клэри в хороший пансион (словом «хороший» она подчеркивала, что заботится о благополучии Клэри), чаще куда-нибудь ходить по вечерам, поскольку Руперт не уставал бы так, как сейчас. Ради него она устраивала бы приемы, чудесные званые обеды, способствующие его карьере, и самое главное – избавленный от необходимости постоянно думать о деньгах и недостаточном количестве таковых, он стал бы легким и беззаботным Рупертом, за которого она вышла замуж. Потому что неким чутьем она понимала, что их брак уже не тот, каким был четыре года назад, хотя, видят небеса, изменилась вовсе не она: она никогда, ни на секунду не переставала беспокоиться о своей внешности, уже зная (только посмотрите на Сибил и Вилли, и, мало того, – на эту жалкую особу, сестру Вилли), что случается с большинством женщин, но как бы она за собой ни ухаживала, время от времени она чувствовала с ужасом, который скрывала под раздражением, что Руперт уже не отзывается на ее старания той же бездумной страстью, как раньше. Бывали случаи, когда ей казалось, что перед ней можно устоять, а раньше она считала, что такого не будет никогда. Он стал ласковее с ней на людях и менее ласковым, когда они оставались вдвоем. «Не болтай чепухи, дорогая» или «Зоуи, какой же ты порой бываешь глупой!» – он иногда говорил за столом в кругу семьи, и ей было так обидно! Но размолвки такого рода решались в постели (чудесным, удивительным образом), и в конце концов она всегда извинялась за то, что сглупила, не поняла, что он имеет в виду. Она всегда была готова признать свою вину. А теперь он ничего подобного не говорил; прошла целая вечность с тех пор, как он дразнил или осаживал ее, и сладость неизбежного примирения тоже осталась в прошлом. Конечно, когда-нибудь она состарится, и тогда, наверное, все будет по-другому, но до этого еще так далеко – ей ведь всего двадцать три, а женщины, говорят, к тридцати годам только расцветают, а она, скорее всего, будет цвести дольше, ведь она так заботится о себе. Она придирчиво и бесстрастно вгляделась в свое лицо, уверенная, что первой обнаружит на нем хоть какой-нибудь изъян, но никаких изъянов не нашлось. «Я хочу только, чтобы он любил меня, – подумала она. – До остального мне нет дела». Она понятия не имела, что тайная ложь – та, что выдерживает испытание временем.

* * *

Вернувшись после гольфа, Хью уделил час отцу, почитал ему, а потом по самой жаре терпеливо поиграл в теннис с Саймоном. Его подачи по-прежнему были беспорядочными, но бекхенд стал более стабильным. Пришла Сибил, понаблюдала немного за ними, потом ушла купать и кормить Уиллса, который уже проголодался и начал капризничать. Хью недоставало ее присутствия, его раздражала мошкара, живым нимбом вьющаяся вокруг голов.

– Пожалуй, на сегодня с меня хватит, дружище, – сказал Хью после второго сета.

Не желая уронить достоинство, Саймон согласился нехотя, но на самом деле он, хотя и плотно заправился за чаем, страшно проголодался, а поскольку ужинать ему предстояло в столовой, ожидание казалось бесконечным. Он удрал на кухню, надеясь выпросить что-нибудь у миссис Криппс, которая была к нему благосклонна и восхищалась его аппетитом. Хью, предоставив сыну сворачивать сетку и собирать ракетки с мячами, побрел к розарию Дюши, где еще издалека заметил ее саму, в холщовом переднике и с большой корзиной; Дюши срезала увядшие головки своих обожаемых роз. Но говорить с ней сейчас я не хочу, решил он, помахал ей рукой и повернул направо по гаревой дорожке, огибающей дом. Проходя мимо отцовского кабинета, он услышал голоса – сначала отца, а потом, после паузы – Руперта. Он поднялся по крутой задней лестнице в свою спальню, ту самую, где родился Уиллс (и умер безымянный младенец). В одном углу валялся ослепительно-белый ворох детских вещичек: должно быть, Сибил унесла сына купаться. Обычно Хью нравилось присутствовать при купании, но в этот вечер ему хотелось побыть одному.