Следуя за Рейн-Мари к машине, Хания зачерпнула горсть снега, уставилась на снежинки на своей варежке. Потом попыталась отделить одну из них. Не смогла. Она поднесла варежку поближе к глазам в попытке различить строение каждой снежинки, но те растаяли от ее дыхания, прежде чем она успела хоть что-то разглядеть.

Она подняла голову, посмотрела на сугробы, на снежные наносы. Клинышки снега на голых ветках, белые шапки на крыше гостиницы, на машинах, на каменной ограде…

Кругом снег, куда ни глянь.

В теплом салоне машины Хания поняла, что Рейн-Мари не назвала одну из главных причин, по которой она искала ее общества.

«Потому что вы мне симпатичны».

Ханию называли смелой. Ее называли удивительной. Называли неутомимой и вдохновляющей. Героиней. И она знала: все это правда.

Но никто не называл ее другом.

По дороге Рейн-Мари рассказала Хании историю Энид Гортон и объяснила, какую работу выполняла для семьи Гортон теперь: помогала наследникам, продававшим дом, разобраться в вещах матери.

– Вы сказали, что это может быть неприятным делом. Почему? Нашли что-то?

Тогда-то Рейн-Мари и поведала ей про обезьянок. Про странную коллекцию. Про книги и рисунки. Про линии на обоях в спальне.

Но о Юэне Камероне она умолчала. Ей казалось, что сначала нужно сказать об этом семье.

– Обезьянки? – Хания покачала головой. – И теперь вы собираетесь известить Гортонов, что мать семейства была спятившей. А меня пригласили в качестве примера: мол, вот какими бывают сумасшедшие?

Рейн-Мари подъехала к кирпичному дому на окраине Кауансвилла.

– Я вас пригласила, чтобы доказать, что и после ужасных событий люди все же могут исцелиться.

– Вы думаете, я исцелилась? – со смехом спросила Хания. – Вы думаете, я здорова? – Она повернулась на сиденье, уставилась на Рейн-Мари. – Нет, то, что вы видите, – зубоскальство, кривлянье. Я собрана из кусков и обломков, оставшихся на земле от других переломанных людей. Рука отсюда, нога оттуда. Воспоминание, стремление, желание. Все это сметано на живую нитку, чтобы я имела человеческий облик, но я не вполне человек.

– Создание Франкенштейна, – произнесла Рейн-Мари.

Хания рассмеялась:

– А я-то думала, вы меня утешите. Скажете, что я ошибаюсь. Что я прекрасна и принадлежу роду человеческому. А вы вместо этого называете меня монстром.

– Это существо не было монстром, – тихо сказала Рейн-Мари. – Монстром был доктор. – Она улыбнулась Хании. – Я вам сказала, что дело будет не из приятных, но вы согласились, чтобы составить мне компанию. Если это не доказывает, что вы во всех смыслах целы и невредимы, то я тогда не знаю, что такое цельность натуры. Вы прекрасны. И вы смелы.

«И… и… – ждала Хания, – вы мой друг».

Но, не дождавшись этих слов от Рейн-Мари, Хания отвернулась и посмотрела в окно.

– Вы говорите, что под снегом укрыто много чудесного, что он сберегает жизнь. Но подозреваю, что там таится и немало ужасного. Ведь есть вещи, которым лучше сгинуть без следа или по крайней мере оставаться невидимыми. – Она повернулась к Рейн-Мари. – Восприятие… Кто может сказать, кто такие монстры? И где они похоронены.

Рейн-Мари вышла из машины с мыслью о том, что, может быть, она совершит ошибку, рассказав семейству Гортон давно похороненную правду. Об их матери. Об обезьянках. И о современном монстре.

Наверное, Хания права. Некоторые вещи не следует вытаскивать на свет божий. Иногда правде лучше оставаться невысказанной.

Глава тридцать восьмая

– Мне кажется, я знаю, что произошло, – сказал Жан Ги, усаживаясь за стол для совещаний.

Они снова находились в подвале обержа. Снег вчера занес окна, и теперь свет солнца сюда не попадал.

Жан Ги говорил, а грубые каменные стены старого дома Хадли, казалось, сдвигались вокруг. Призраки, заключенные в этих стенах, жаждали услышать историю о том, как отец может убить беззащитную дочь.

– Oui? – сказал Арман, тоже подавшись поближе к Жану Ги.

– Я думаю, Пол Робинсон не убивал свою дочь.

При этих словах Арман нахмурился. Он беспокоился за Жана Ги, но был готов слушать.

– Продолжай.

– Полагаю, он спасал Эбби. – Жан Ги перевел взгляд с Армана на Изабель и увидел на их лицах скептическое выражение, смешанное с недоумением. Он поспешил продолжить. – Во всяком случае, с его точки зрения. Мне вот сейчас пришло это в голову, когда я был с Идолой. Он бы никогда не мог повредить Марии…

– Ты хочешь сказать, что ты никогда бы не смог повредить Идоле? – перебил Арман.

Жан Ги посмотрел на него с какой-то безысходностью:

– Нет, то есть да, отчасти. Да, признаю, мне трудно отделить свои чувства к Идоле от того, что, вероятно, пришлось пережить Полу Робинсону. И я не говорю, что он не делал этого.

– О чем же ты тогда говоришь? – спросил сбитый с толку Гамаш.

Бовуар перегруппировался: