Луана ждала. Вердина ушла из Пустоши, когда ей было за пятьдесят, и уже поэтому отличалась от других. Большинство уходили рано или умирали там же, где и родились. Вот почему ее воспринимали как своего рода посредника, к ней обращались, чтобы передать лекарства и новости, а то и весточку для ушедших и для вернувшихся. Наверное, поэтому, думала Луана, старуха держала ружье на коленях, а не у плеча.

— Ладно, поднимись, — сказала Вердина.

Луана поднялась по ступенькам на крыльцо, где подверглась неторопливому и придирчивому осмотру. Даже в платье и скромных туфлях она вызвала у старухи разочарование. Луана была беглянкой, разбившей материнское сердце, неблагодарным дитятей, унесшим последнюю большую надежду тех, кто остался.

— Здесь никого уже нет. И ты это знаешь. — Старуха обошла ее по кругу. — Не только твоей матери и бабки. Никого. Такова жизнь.

— Знаю. Я пыталась вернуть землю.

— Ради денег, как я представляю.

— Не делай вид, будто знаешь меня.

— А ты не пререкайся. Ты всегда была жадная, даже ребенком, и я это видела. Ежевики мало было, тебе персики подавай. А когда персики надоели, шоколад да табак потребовались. Тот шелковый шарф, он еще у тебя?

Луана покраснела. Шарф она украла у зазевавшегося туриста на придорожной остановке, где ее бабушка продавала медовые соты и сушеную рыбу.

— У Кри сны, — сказала она.

— За Пустошью снов никто не видит.

— Моя дочь видит.

Зрячий глаз Вердины полыхнул жестким блеском. Сны видели немногие. С большинством ничего такого не случалось. Для тех, кто, подобно старухам, хранил веру, сны о прошлом были знаками и мольбами, теми нитями, что привязывали видящего их к Хаш Арбор.

— Здесь был мальчишка Мерримон.

— Что?

— Вчера. Ему снится Джон Мерримон и умирающая от лихорадки жена. Не ровен час, увидит и остальное.

— Так ты ему помогаешь? — спросила Луана.

— Мерримоны всегда были ключом.

— Кри тут ни при чем.

— Ты так говоришь, будто есть выбор.

— Я этого не допущу.

— Видения станут только хуже. Они сломают ее. Девочка потеряет себя. Сможешь ли ты помочь? Приведи ее ко мне. Со мной она будет в безопасности.

— Ты ее используешь.

— Это то, чего мы ждали.

— Только не с моей дочерью.

— Тогда отправляйся домой. — Вердина махнула рукой в сторону машины за ручьем. — К своей сломленной дочери. А сюда вернешься, когда совсем плохо станет.

— Я не уйду, пока не получу ответ.

— Леон. — Вердина повысила голос, и на крыльцо вышел Леон, высокий, сильный и решительный. — Ты ведь помнишь его, да? Леон, эта неблагодарная невежда уходит. Помоги ей, хорошо?

— Да, мэм.

Расставив руки, Леон надвинулся на гостью, выталкивая ее с крыльца.

— Подожди, — сказала Луана. — Извини.

— Никто не будет разговаривать со мной свысока на моем собственном крыльце. Уходи. Убирайся. Вернешься, когда она высохнет, будет кричать во сне или забудет собственное имя.

— Она уже высохла и кричит во сне.

— Тогда тебе следовало бы выказать побольше уважения. Уходи.

Леон согнал ее с нижней ступеньки. Уже перейдя ручей, Луана оглянулась и лишь затем села в машину.

— Проследи за ней до дома, — сказала Вердина. — Узнай, где живет.

— А если она меня увидит?

— Неважно, увидит она тебя или нет. Ты только выясни, где она держит девчонку.

Машина, на которой приехали две женщины, развернулась. Грузовик Леона последовал за ней. Когда все скрылись из виду, Вердина устроилась поудобнее в старом кресле и закурила сигаретку. За всю долгую жизнь видение случилось у нее лишь однажды, но она так и не смогла забыть девушку с ножом, ту великую женщину, которая и начала это все.

Сто семьдесят лет…

Вердина втянула дым в легкие.

И все это время в земле…

Девушка была ключом, наконец-то… Девушка и Джонни Мерримон.

Если только к нему снова придет сон.

Если только он увидит.

Глава 25

Джонни проснулся уже ночью. Под веки словно набился песок. Он сидел у костра под полуночным небом, смотрел, как тлеют угли, как искры поднимаются вверх, будто по тонким черным нитям.

Он боялся уснуть.

Чувства оказались слишком глубокими и реальными. К такому жизнь его еще не подготовила.

Она была его женой.

Если он снова уснет, то, быть может, увидит, как она умирает.

Сигареты Вердины притягивали взгляд как магнит. Они лежали на столе по другую сторону костра. Несмотря на страх, ему хотелось еще раз увидеть Мэрион, узнать, выжил ли ребенок…

— Она не моя жена.

Правда, но не совсем. Он был Джонни Мерримоном, и он же был Джоном. Разделить их он не мог, и это сводило его с ума. Поднявшись со стула, Джонни подошел к воде и посмотрел вдаль, через болото. Представил старуху с горящими глазами.

И в этот раз узнать правду, что еще темнее…

Она им манипулировала. Она чего-то хотела. Джонни думал, что так может чувствовать себя алкоголик, в глубине души понимающий, что все равно сорвется. И всю ночь мысли ходили по кругу.

Он хотел обнять жену.

И знал, что она не его жена.

— Это не моя жизнь!