Читаем Без надежды полностью

Приехав домой, я делаю единственную вещь, которая может мне помочь. Отправляюсь на пробежку. Только вернувшись и стоя под душем, я понимаю, что бег, как и мороженое, помог мало.

Я делаю то же, что каждый вечер. Помогаю Карен с ужином, сажусь за стол с ней и Джеком, выполняю домашнее задание, читаю книгу. Я стараюсь вести себя безразлично, потому что на самом деле хочу забыть обо всем, но едва забираюсь в постель и выключаю свет, как меня начинают одолевать всякие мысли. Только на этот раз они не разбегаются далеко, потому что меня застопорило на одной-единственной вещи. Почему, черт возьми, он не извинился?

Когда мы с Брекином вернулись из кафе, я немного надеялась, что Холдер будет ждать у моей машины, но его там не было. Подъезжая к дому, я ожидала увидеть его там – готового пасть ниц, просить прощения и хоть отчасти объясниться. Но он не пришел. Я прятала телефон в кармане (поскольку Карен до сих пор не знает о его существовании) и при каждом удобном случае проверяла, но единственная эсэмэска пришла от Сикс, и я до сих пор не прочитала ее.

И вот я лежу в постели, обнимая подушку и ругая себя за нежелание забросать его дом тухлыми яйцами, проколоть шины и влепить пощечину. Знаю, лучше бы мне злиться и беситься, чем испытывать разочарование при мысли о том, что Холдер, который был со мной в выходные… вовсе не Холдер.

Вторник, 4 сентября 2012 года

6 часов 15 минут

Я открываю глаза, но вылезаю из постели, только когда сосчитана семьдесят шестая звезда на потолке. Отбросив одеяло, переодеваюсь для бега. Потом выбираюсь из окна и останавливаюсь в нерешительности.

Он стоит на тротуаре, повернувшись ко мне спиной. Руки его сомкнуты на затылке, и я вижу, как спинные мышцы сокращаются от затрудненного дыхания. Он в середине пути, и я не знаю, ждет ли он меня или просто делает передышку, поэтому стою у окна и дожидаюсь, когда он побежит.

Но он не бежит.

Через пару минут я наконец набираюсь смелости выйти на лужайку. Услышав мои шаги, он оборачивается. Когда мы встречаемся взглядами, я останавливаюсь и пристально смотрю на него. Не сердито, не хмуро и всяко без улыбки. Просто смотрю.

У него в глазах появилось новое выражение, которое можно назвать сожалением. Но он ничего не говорит, то есть не извиняется, а это значит, что сейчас у меня нет времени разбираться с ним. Мне просто надо бежать.

Я прохожу мимо и устремляюсь по тротуару. Пробежав несколько шагов, я слышу, что он следует за мной, но смотрю только вперед. Он не пытается бежать рядом, а я стараюсь не замедлять хода, потому что хочу, чтобы он оставался сзади. В какой-то момент припускаю быстрей и быстрей, почти как на короткой дистанции, но он поспевает за мной и отстает всего на несколько шагов. Когда мы добегаем до отметки, где я обычно поворачиваю назад, я заставляю себя не смотреть на него. Повернувшись, пробегаю мимо и направляюсь к дому. Вторая половина пробежки ничем не отличается от первой.

Мы уже в двух кварталах от дома, и я сержусь на Холдера за то, что пришел, а еще больше за то, что не извинился. Я мчусь еще быстрей, пожалуй, стремительнее, чем когда-либо, а он продолжает по пятам следовать за мной. Это бесит меня еще больше. Когда мы сворачиваем на мою улицу, я увеличиваю скорость и бегу к дому с максимально возможной, но и этого недостаточно, потому что он у меня на хвосте. Колени у меня подгибаются, и я так вымоталась, что с трудом перевожу дух, а до моего окна остается всего двадцать футов.

Я успеваю пробежать десять.

Едва мои кроссовки касаются травы, как я валюсь на четыре точки, пытаясь отдышаться. Никогда прежде, даже после четырехмильных пробежек, я не чувствовала себя такой измотанной. Я перекатываюсь на спину по траве, еще мокрой от росы, и это очень приятно. Глаза у меня закрыты, и я дышу так шумно, что не сразу различаю дыхание Холдера. Оказывается, он на траве рядом со мной. Мы оба лежим, вытянувшись, тяжело дыша, и это напоминает мне о недавнем вечере, когда мы, лежа на моей кровати, приходили в себя после того, что он сделал со мной. Думаю, он тоже вспомнил об этом, потому что чувствую, как он цепляется мизинцем за мой. Только на сей раз я не улыбаюсь, а вздрагиваю.

Я отнимаю руку и перекатываюсь на бок, потом встаю. Прохожу десять футов до моего дома, залезаю в комнату и закрываю за собой окно.

Пятница, 28 сентября 2012 года

12 часов 5 минут

Прошло почти четыре недели. Он больше не пришел бегать со мной и не удосужился извиниться. В классе и кафетерии он не садится рядом. Не шлет мне язвительных эсэмэсок и не появляется в выходные в другой ипостаси. Единственное, что он делает (по крайней мере, я считаю, что это он), – сдирает с моего шкафчика гадкие записки. Они всегда валяются, скомканные, на полу у меня под ногами.