Черемисов был в каком-то угаре. Он хотел было броситься за нею.

«Сантименты! — оборвал он себя. — Такому шатуну не полагается счастья!» — угрюмо улыбнулся Глеб и, отворив окно, заглянул на улицу. В переулке было темно, дождь лил как из ведра. Стройная фигура Ольги показалась темным пятном против его окна и быстро удалялась.

Он глядел на эту фигуру, и тоска, безотчетная тоска сжимала его сердце. Ему хотелось плакать. И в эту минуту вспомнил он всю свою прошлую жизнь, вспомнил свои скитания, а сердце так и билось, а чувство так и прорывалось. Он на секунду зажмурил глаза, приложил руку к сердцу, точно она могла остановить его биение, и вдруг крикнул каким-то отчаянным, страстным голосом:

— Ольга Николаевна… Ольга… вернитесь!..

Фигура остановилась и быстро повернула назад. Еще несколько мгновений — и Ольга была в комнате.

— Ведь я люблю вас! — бросился к ней Черемисов. — Разве вы не видите?

Ольга вздрогнула и протянула ему руки.

— А я разве нет? — шепнула она едва слышно.

Он усадил ее, целовал ее глаза, ее руки, ее волосы. Оба сперва молчали. Обоим было слишком хорошо от полноты счастья, чтоб говорить.

Так просидели они и перекидывались какими-то обрывками фраз, полусловами, имевшими для них смысл и значение… А время летело. Они еще не успели ничего решить.

— Пора! — заметил Глеб. — Идите, я провожу вас.

— Пора! — печально проговорила Ольга. Они вместе вышли.

— Смотрите, пишите чаще, мой милый.

— А если писать нельзя будет?

— Я ждать буду, а там устану ждать и приеду в Петербург. Вы ведь сумеете дать о себе весточку. А пока я буду терпеть… ведь счастье тоже дается нелегко.

— И вы не пожалеете о прошлой жизни?

— К чему загадывать, к чему сомневаться? Нам так хорошо! Мне кажется, я ни о чем старом жалеть не буду.

— А разрыв с отцом, с матерью!

— Как мне ни жаль, а придется и без их согласия быть женой любимого человека…

— Ну, прощайте, Ольга! — оказал Глеб, когда они подошли к дому. — Ждите от меня письма, а до тех пор ничего не говорите дома.

— Подайте о себе весточку, скорей подайте… Прощайте, желанный мой, милый мой!

Они крепко пожали друг другу руки и расстались.

Глеб возвращался домой и был так счастлив, так счастлив, что совершенно забыл, что сегодня ночью он должен ехать в Петербург, а что там ждет его — об этом он забыл и думать. Промокший, иззябший и счастливый пришел он домой и застал своего невольного спутника.

— Вы готовы?

— Готов. Едем! — весело проговорил Глеб.

Они поехали на вокзал, а его спутник недоумевал, чему радуется этот молодой человек, с которым он едет в Петербург.

Уж пробил первый звонок, как к Черемисову быстро подошли Крутовские.

— Черемисов, вы на меня не сердитесь? — заговорил, протягивая руку, Крутовской. — Если сердитесь, то простите и будьте старым приятелем, по-прежнему. Я кругом виноват: черт знает что набрехал тогда, а вы… я ведь знаю, все знаю, что вы для меня сделали… Вы хоть и скрывали, а ведь бабы не смогли не разболтать. Вы не сердитесь?

Он остановился. На глазах его блестели слезы.

Черемисов крепко пожал ему руку и поздоровался с Людмилой Николаевной.

— Глупое, гнусное самолюбьишко — враг мой, а я ведь давно хотел объясниться с вами — сейчас же после этой глупой истории, в которой я, ради красного словца, наговорил вам черт знает чего…

— Оба мы виноваты, Крутовской: оба мы поступили, как дети, глупые, неразумные дети…

— А ведь прав-то я оказался насчет либерала Стрекалова: вышло по-моему, добродетель в лице этого жирного прохвоста торжествует, а порок в лице вашем наказуется! — усмехнулся Крутовской.

— Вы правы. Не по мне вышла роль мудрого змия и пригодна ли она? И не такие они бараны, как мечтал я.

— И, значит, опять в путь-дорогу? — искоса поглядев на Глебова спутника, улыбался Крутовской. — По крайней мере не скучно: в приятном обществе…

Глеб засмеялся.

— Так же, как и мы с Людой и домочадцами! — захохотал Крутовской.

— А вас куда бог несет?

— Отправляемся, Черемисов, из этих благодатных стран в страны еще более благодатные. Завтра едем в Захолустье. Говорят, там сливы, арбузы и дыни нипочем, — значит, жить еще можно! — смеялся Крутовской.

— Статьи доехали?

— Доехали… Зато ж и испортил я им крови, вот как допек! Да, Черемисов, времена нынче такие, что нашему брату надо всегда быть готовым к путешествию. Сегодня здесь, а завтра там, где и быть никогда не мечтал. Судьба меня наказывает за то, что отроком я плохо знал географию, зато теперь я географию России изучил в подробности. Люда знает это — быстро уложилась, и с каким удовольствием укладывалась. Признаться, и я рад уехать: надоело мне Грязнополье — всякую рожу тут уж узнал, и все эти рожи надоели. Авось в Захолустье рожи интересней встретишь, хотя и плоха на это надежда.

Пробил второй звонок.

— Прощайте, Черемисов, прощайте! — обнимались приятели. — Еще бог даст встретимся, не на севере, так на юге, не на юге, так на севере. Я теперь юг изучаю, придется, верно, изучить и север… Не сердитесь же на меня!

Людмила Николаевна крепко пожала Глебу руку и пожелала счастливого пути.

Через несколько минут поезд тихо двинулся и скоро скрылся во мраке ночи.

XLIX