Читаем Без аккомпанемента полностью

— Зря ты с ним состязаешься, — сказала я, нервно поигрывая желваками. Ватару сделал шаг в мою сторону.

— В каком смысле?

— Да потому что это выглядит убого! Ты же добиваешься меня только для того… только чтобы не отставать от своего друга. Но для этого полно других девчонок, которые тебе с удовольствием дадут.

На самом деле я лукавила. Мне совершенно не казалось, что Ватару обнимал и целовал меня всего лишь из-за ребяческого чувства соперничества по отношению к Юноскэ. Да и вообще он не относился к тому типу людей, которые во всем пытаются соревноваться со своими друзьями.

Ватару вздохнул. Этот вздох можно было истолковать по-разному: например, «какая же ты еще в сущности девочка», или «для Розы Гевальт ты как-то слишком несовременна». Никакой другой реакции я от него не ожидала, и потому была немало обескуражена, когда Ватару просто обнял меня за плечи и повел вперед.

Воздух в поросшем мхом саду был до того влажен, что затруднял дыхание. Ватару, не говоря ни слова, шел вперед и, достигнув живой изгороди в углу сада, сказал:

— Я тебя провожу. До дома.

— Я еще не домой, — возразила я. — Мне надо кое с кем встретиться.

Это было неправдой. Ни с кем я встречаться не собиралась. Я уже с раскаянием вспоминала, как в этот субботний день, придя из школы в приподнятом настроении, переоделась в обычную одежду и пулей вылетела из теткиного дома, и стыдилась своих глупых мечтаний о том, что если меня когда-нибудь пригласят в дом к Юноскэ, мы с Ватару останемся наедине и будем нашептывать друг другу романтические признания в любви, как это обычно бывает в фильмах и книгах.

— Кёко! — окликнул меня Ватару, когда я уже собиралась нырнуть в дыру, проделанную в живой изгороди. Я оглянулась. Его белые передние зубы поблескивали в темноте. — На это нельзя обижаться.

— Что?

— Ну то, что Юноскэ с Эмой постоянно этим занимаются. Это, понимаешь… — Ватару сглотнул слюну, — не знаю, как сказать… Это неприкосновенно и абсолютно естественно.

Я прыснула со смеху:

— Конечно, понимаю. С чего ты вдруг стал говорить такие банальные вещи?

Ватару промолчал. В воздухе разливался сладкий летний запах древесных соков.

— Я люблю тебя, Кёко, — отрывисто произнес Ватару. Я почувствовала, как мое горло сжимается от волнения, надежды и тревоги. — Очень люблю.

— Да… Почему?

— Разве ты из тех, кто не позволяет мужчинам признаваться в любви без объяснения причин?

Я отрицательно помотала головой. Глоток воздуха с сухим звуком прошел через сдавленное горло.

— Я не поэтому спросила. Просто…

Повисла тягостная пауза. К глазам подступили слезы. Не понимая, чего это я так разволновалась, и чуть не плача, я тяжело вздохнула и выпалила:

— Просто столько всего было. Столько всего за такое короткое время… И вдобавок еще твой рассказ, и эти двое вдруг начали любить друг друга прямо при всех… Я сама не знаю, что на меня нашло.

— А что было-то? Ну, например?

Прежде чем он успел договорить, слова уже хлынули из меня потоком:

— Сначала меня посадили под домашний арест за организацию комитета борьбы, потом ранили на демонстрации… Ты знаешь, как теперь боюсь этих демонстраций? Просто до ужаса боюсь! Мне даже сны снятся. Будто меня щитами штурмовых отрядов разрывает на две половинки. Но при этом я сознание не теряю. И вижу, как мои внутренности начинают кусок за куском шмякаться о бетонные плиты. А я кричу: «Не хочу! Не хочу! Все равно не пойду домой!»

— Я тебя понимаю.

Я подняла голову, шмыгнула носом и закусила губу.

— Прости, — тихо сказала я. — По сравнению с тем, что ты нам рассказал… это все, наверное, детский лепет.

— Не надо сравнивать со мной. То, что ты сама чувствуешь, — это важнее.

— Я терпеть не могла, когда мне говорили, что я воспитывалась как принцесса. Не хотела, чтобы меня называли миленькой Кёко, воспитанной и послушной, которая росла в нормальной семье, с папой и мамой, и никогда не знала нужды в деньгах. Я хотела быть не хорошей и порядочной, а, наоборот, испорченной и плохой. Только и всего. Но я устала так жить. Смертельно устала. Не могу больше притворяться. В конце концов я так запутаюсь, что перестану понимать, кто я на самом деле.

— Вот такую я тебя люблю, — пробормотал Ватару. Даже в темноте было видно, что он улыбается. Я совершенно обессилела.

Ватару легонько обхватил меня обеими руками и медленно покачал из стороны в сторону, как будто нянчил маленького ребенка. От его футболки исходил запах сигарет и сладковатый запах кожи. Своим потом он вымазал мне лицо и грудь, а мой пот намочил его плечо.

— Можно тебя спросить? — сказала я, уткнувшись лицом ему в плечо, и почувствовала, как он кивнул. — Когда твоя мать покончила с собой… кого ты больше всего осуждал?

Повисло долгое молчание. Наконец он сказал:

— А ты сама как думаешь?

— Твоего отчима?

— Нет.

— Кого же?

Налетел легкий порыв ветра. Ватару дышал тихо и глубоко. Его руки, обхватившие меня за спину, еле заметно напряглись.

— Мою мать.

— Почему?

— Она совершенно не разбиралась в мужиках.