Читаем Бетагемот полностью

Следующий пациент был без сознания и не мог само­стоятельно передвигаться, даже если бы и пришел в себя. Его принесли на самодельных носилках, тело походило на сочащийся пазл из ран и судорог, нервы и внутренние органы закоротило, они решили не дожидаться, когда остановится сердце, и начали гнить. Приторный, сла­щавый запах застаревшей мочи и экскрементов окутал человека словно саван. Почки и печень соревновались друг с другом в том, кто убьет его первым. Така понятия не имела, кто будет победителем.

Какой-то мужчина и два ребенка неопределенного пола притащили к ней этот еще дышащий труп. Их лица и руки были не покрыты то ли по забывчивости, то ли от прене­брежения к бестолковым и бесполезным мерам самозащи­ты, о которых постоянно говорили общественные службы.

Она покачала головой.

— Сожалею. Но он при смерти.

Они не отводили от нее глаз, полных отчаянной на­дежды, граничащей с безумием.

— Я могу убить его ради вас, — прошептала она. — Могу кремировать. Это все, что я могу сделать.

Они не сдвинулись с места.

«О Дейв. Благодарю Господа, что ты умер не дойдя до такого...»

— Вы понимаете меня? — спросила Уэллетт. — Я не могу его спасти.

В этом случае не было ничего нового. Когда дело ка­салось Бетагемота, Така не могла спасти никого.

Хотя нет, могла, конечно. Если бы решила покончить жизнь самоубийством.

Защита от Бетагемота сводилась к скрупулезному вы­полнению серии болезненных генетических модифика­ций, линия сборки занимала несколько дней, — но тех­нических причин, почему нельзя весь комплекс упаковать в передвижную установку и не отправить в поле, не было. Не так давно несколько человек так и поступили. Их разорвала на куски толпа людей, слишком отчаявшихся, чтобы ждать своей очереди; не верящих, что предложение превысит спрос, стоит только немного потерпеть.

Теперь медицинские центры, где могли по-настоящему излечить Бетагемот, превратились в крепости, которые могли противостоять отчаянию толпы и заставляли людей терпеливо ждать. А в стороне от этих эпицентров Така Уэллетт и ей подобные могли находиться среди больных, не опасаясь заразиться; но предложить кому-то реаль­ное лечение в такой глуши означало смертный приговор. Самое большее, что Така могла сделать, это провести быструю, грязную, сделанную на скорую руку ретрови- русную корректировку, которая давала некоторым шанс дождаться настоящего лечения. Така могла рискнуть, но максимум замедлить процесс умирания.

Она не жаловалась. Она понимала, что в более спо­койные и благоприятные времена ей могли и этого не доверить. Но это едва ли придавало ей какую-либо исклю­чительность: пятьдесят процентов всего медицинского персонала закончили университеты с баллами, поместив­шими их в нижнюю половину своего класса. Но сейчас это не имело такого значения, как раньше.

Но даже сейчас иерархия существовала. Плющевики^[21], нобелевские лауреаты, Моцарты от биологии — все они уже давно взошли на небеса, взлетев на крыльях УЛН, и теперь работали вдали от всех, в комфорте, пользуясь самыми передовыми технологиями, готовые спасти то, что осталось от мира.

Уровнем ниже располагались «беты»: основательные, надежные «шинковалыцики» генов, гель-жокеи. Здесь не держали победителей, но за ними не тянулась история исков о некомпетентности. Эти люди трудились в замках, которые выросли вокруг каждого источника надежды на спасение, расположенных вдоль фронта борьбы с Бетагемотом. Линия генетической сборки, извиваясь, прохо­дила через все эти фортификации, подобно какому-то извращенному пищеварительному тракту. Больных и уми­рающих заглатывали на одном конце, и они проходили через петли и кольца, где от них отщипывали кусочки, кололи, травили полной противоположностью пищева­рительных ферментов: генами и химикалиями, которые пропитывали разжижающуюся плоть, чтобы сделать ее вновь целой.

Прохождение через кишки спасения было делом не­легким: восемь дней с момента приема внутрь до дефека­ции. Линия вышла длинной, но не широкой: экономию на масштабах трудно реализовать в условиях посткор­поративного общества. Лишь очень малую часть зара­женных можно было иммунизировать. Жизнь этих не­многочисленных счастливчиков полностью зависела от надежных, ничем не примечательных рабочих пчел вто­рого уровня.

А еще была Така Уэллетт, которая уже едва помнила, когда входила в их рой. Если бы не тот злосчастный, бес­печно выполненный раздел протокола деконтаминации, она сейчас все еще работала бы на генетической сборке в Бостоне. Если бы не эта незначительная оплошность, Дейв и Крис могли бы остаться в живых. Но кто мог знать наверняка? Остались только сомнения и бесконеч­ные «что, если». А еще угасающие воспоминания о дру­гой жизни, жизни врача-эндокринолога, жены и матери.