Читаем Бессмертный город полностью

Обед у Моники Бекер превзошел все ожидания. За право присутствовать на нем дрались за самыми родовитыми фасадами, хотя все знали, что не графиня решала, кого пригласить. В столовой, расписанной фресками в неоклассическом стиле, были накрыты четыре больших, почти квадратных стола. Сидя за последним, рядом с Жеронимой де Нюйтер, Жюльен мог наблюдать за спектаклем, и тот был поистине великолепен. Никогда еще Моника, Диана и их подруги не казались более юными и сияющими. Валерио, сидя за почетным столом, несколько раз запросто обращался к высокому гостю. Жена его, Виолетта, сидела напротив гостя; она тоже была хороша как никогда.

Кофе перешли пить в галерею, которую открывали в редких случаях; там были собраны полотна, изображающие все дворцы и виллы семейства Бекер. Гость остановился перед несколькими из них: вот здесь он ночевал. Он взял руку Моники Бекер в свою, и она, как девочка, залилась громким и веселым смехом. Остальные держались на почтительном расстоянии. Единственным неприятным моментом была встреча с поэтом. Гость подошел к нему с банальной фразой на устах. Фальк улыбнулся, но рта не раскрыл. Тогда гость нагнулся и что-то сказал тому на ухо. Фальк тряхнул головой. Все молча наблюдали за ними. Старый премьер, казалось, не замечал этого. Вдруг он резко отстранился от поэта со словами:

— Все это странно!

И тут, впервые за сорок лет Рихард Фальк проговорил:

— Вы правы, все это странно.

Все онемели. Наступила полная тишина. И только гость как будто не замечал ничего, особенно удивления всех, кто впервые слышал, как говорил Фальк. Пауза затянулась. Тут вперед выступила Моника и взяла гостя под руку, все разом заговорили, стали передавать друг другу бокалы и сделали вид, что поэта не существует.

— Кому взбрело в голову пригласить этого фанфарона? — воскликнул Депен, еще недавно первый удивившийся тому, что поэт не приглашен на обед к Монике.

Вернувшись во дворец Саррокка, председатель удалился для отдыха в «кардинальские покои». За стеной его непосредственные подчиненные были начеку и прислушивались к малейшему вздоху.

В пять часов Жюльен, не покидавший своего кабинета, как по тревоге был поднят шумом. Гость собрался возобновить прогулку. Его провели по залам музея изобразительных искусств, муниципального музея, где была собрана скульптура из церквей и дворцов. Часа через два, когда кортеж машин остановился на Ратушной площади, гость обратился к Жюльену:

— Господин консул, а что бы вы мне показали теперь, придись вам выбирать что-то одно?

Вся свита как по команде впилась в Жюльена глазами. Он догадался о царившем замешательстве: вопрос не был предусмотрен. Лицо Депена выражало подлинную тревогу. Жюльен колебался.

— Можно было бы осмотреть Санта Мария делла Паче, — выговорил он наконец.

— Браво! — воскликнул премьер. — Это самая красивая церковь Н.

Жюльен оказался на высоте. Все медленно, так как это было поблизости, направились к церкви, которую Жюльен рассматривал уже как собственную вотчину. Несколько полицейских шли впереди и прокладывали дорогу в толпе в общем-то апатичных туристов. На площади, где возвышался великолепный, облицованный мрамором собор, старик взял Жюльена под руку.

— Уверен, вы блестящий гид, господин консул.

Консул оправдал надежды. Он обрисовал высокому гостю, не хуже его разбирающемуся в этом, гармонию сперва двух аркбутанов, заканчивающихся наверху изящными завитками, потом аркатуры, поддерживающей нижний карниз, и входа прилегающего монастыря.

Они вошли в церковь. Не скупясь на слова, Жюльен описывал свои любимые полотна. Как ни странно, часовня Грегорио была открыта. На пороге ее стоял Валерио, словно предупрежденный о посещении. Однако плохо освещенные фрески кисти того же мастера, что создал «Торжество Венеры» в большой зале дворца Грегорио в П., были едва различимы. Гость ненадолго задержался перед ними. Валерио что-то сказал ему, он кивнул в ответ. У монастыря Жюльен вновь сделался чичероне. Он нашел проникновенные слова, чтобы рассказать о наполовину сохранившейся фреске, изображающей потоп и Страшный суд. Никогда лицо Христа, выделяющееся на фоне воскресающих мертвецов, не казалось более торжественным, более величавым. Гость слушал, кивал головой.

— Как все это призывает нас к смирению! — проронил он.

Слева от Христа епископ с ужасом отпрянул от поднятого указательного пальца Спасителя. Наступал вечер, фрески начали погружаться в темноту и меркнуть. Лицо Христа, также темневшее, казалось вылепленным из бронзы. Кто-то вполголоса заметил, что есть определенное сходство между этим образом, написанным пять столетий назад на стене монастыря незнакомым художником, и государственным деятелем. Он услышал это и улыбнулся.

Вечер в честь гостя в консульстве был кульминацией карьеры Жюльена в Н. Архитектор Соллер занимался оформлением отремонтированных помещений, а также устройством банкета. Даже в кабинете Жюльена было установлено с десяток накрытых столов. На верху парадной лестницы струнный квартет встречал гостей музыкой Боккерини[67].