Читаем Бессмертный город полностью

На углу огромного дворца с обитой гвоздями деревянной дверью, которую обрамляли фигуры атлантов, поддерживающих балкон, где намело огромный сугроб, он заметил женскую фигуру, бесформенную из-за множества шалей и одежд; женщина эта никуда не спешила, она как будто поджидала кого-то, согнувшись пополам, чтобы устоять под порывами ветра. Жюльен прошел в двух шагах от нее, очередной порыв ветра разъединил их.

Он продолжал свою прогулку по узким улочкам с высящимися вдоль них фасадами, еще более внушительными от того, что они казались налепленными на дворцы, заброшенные даже теми, кто когда-то проживал в них, и вышел на Ратушную площадь. Громада средневекового дворца, выросшая перед ним, была освещена лучами нескольких прожекторов; их, видимо, забыли выключить, и они как бы перечеркивали контуры здания; со своей высокой башней, часами с одной-единственной стрелкой и почти флорентийской лоджией вдоль одной из его сторон дворец выглядел как театральная декорация, погруженная снегопадом в белое забытье.

Представшая однажды по весне взору Жюльена кишащей туристами, площадь, этакое фантастическое пространство под белым небом, была теперь совершенно пустынной; Жюльену показалось, что снегопад внезапно прекратился и он снова видит всю красоту этого неба. И хотя он различил под лоджией статую Дафны, превращающейся в дерево, а дальше бронзовую Диану, попирающую ногой Актеона, посмевшего бросить ей вызов, ту самую Диану, которая стала символом города, все равно ему чудилось, что это не Н., а огромные театральные подмостки где-нибудь в Германии, на которых разыгрывается драма Возрождения, место действия которой — Феррара или Флоренция.

Он вступил в огромный безукоризненной белизны четырехугольник площади и сделал несколько шагов. Посреди него, там, где по приказу государя был сожжен монах, принесший ему не мир, а войну, в XVI веке воздвигли большой мраморный фонтан, где украшающая его величественная статуя бога Реки совсем обледенела. На бороде его, на его конечностях и даже конце бронзового трезубца, которым он потрясает над городом, застыли льдинки. У ног его дивные маньеристские[18] дриады, отлитые из бронзы влюбленным в них скульптором, который одновременно был бессовестным авантюристом и убийцей, совершившим ужаснейшие злодеяния, казались одетыми в хрустальные туники, придававшие их маленьким грудям и длинным ногам вид вожделенных драгоценностей.

Жюльен остановился перед этими женскими фигурами: ему вспомнилась Саломея из В., что двадцать лет назад так поразила его воображение. Внезапно его охватило то же, почти мучительное, настолько оно было сильным, чувство. Возбуждение, которое он мог испытать, но не испытал в поезде, ударило ему в голову, накатило на сердце, отозвалось где-то в животе, подобно волне желания: так значит, ему предстояло отныне жить посреди этой сказочной красоты; отныне каждый день перед его глазами будут эти женские лики, эти дворцы, образующие площадь, эта башня в вышине, эта воздушная лоджия с Дафной, Дианой и столькими другими богинями. Он вдохнул полной грудью и подумал, что один в этом почти незнакомом городе он сможет, да, сможет быть сказочно счастливым.

Окно кафе на углу улицы, которая, он знал, вела к собору и другим достопримечательностям, было еще освещено, а поскольку открывать все сразу в первый же вечер ему не хотелось, он толкнул дверь кафе, тоже знаменитого, и попал в тепло помещения, наполненного запахом шоколада и табачным дымом. Два зала, обшитые навощенными деревянными панелями и украшенные зеркалами, были полупустыми. Несколько посетителей сидели поодиночке, потягивая вино, за столиком рядом с коридором, ведущим в подсобное помещение, читала молодая женщина.

Жюльен уселся за соседний столик. Заказал шоколад со сливками официанту с закрученными кверху усами и в широком белом переднике, закурил и взглянул в сторону женщины. Та, погруженная в чтение толстой немецкой книги, сперва не подняла глаз. Однако некоторое время спустя их взгляды встретились, и она улыбнулась. Несколько ничего не значивших фраз — и Жюльен попросил подать ему вторую чашку шоколада на столик его соседки, куда и пересел. Звали ее Кристина, она приехала из Мюнхена посмотреть Н. зимой и читала «Доктора Фаустуса» Томаса Манна; Жюльену подумалось, что сейчас, более, чем когда-либо, он ощущает себя перенесенным по ту сторону Альп, в городок с оштукатуренными под мрамор домами и похожий на декорацию, нарисованную на театральной клеенке, и городок этот ну совсем как Вена или Будапешт на рубеже веков.