Читаем Бессердечная Аманда полностью

Я не умею врать. Аманда почувствовала мою растерянность. Может, когда я смущаюсь, я просто, сам того не замечая, употребляю какие-то другие слова или у меня как-то заметно меняется выражение лица или голос. Аманда с улыбкой смотрела на меня, явно забавляясь моим лепетом. Я промямлил, что это шапочное знакомство, что я в ближайшие дни поймаю ее и попрошу позвонить Аманде. Аманда сказала: «Почему ты не можешь мне просто назвать ее фамилию»? Я ответил: «Ну не помню я ее, хоть убей». Аманда заметила, что это, конечно, может случиться с каждым. Но она найдет ее. В какой она сидит редакции? Она молодая? Пожилая? Какие у нее волосы? Светлые? Темные? Я возмутился: что это еще за допрос? Это что, теперь такая новая мода — подозревать человека во всех смертных грехах только за то, что он пытается найти тебе работу? Она сочувственно обняла меня. Тогда она еще щадила меня. Мы хоть и старались оба отстоять свою правоту, но не стремились растоптать друг друга.

Еще в тот момент, когда она меня обнимала, я остановил свой выбор на одной коллеге из зарубежной редакции, которая, по моему мнению, должна была согласиться подыграть мне, если я объясню ей ситуацию. Она позвонит Аманде, к ее удивлению, и подтвердит все, что я ей рассказал, добавив пару новых деталей, которые я к тому времени надеялся раздобыть. Чем черт не шутит — может, нам все же удастся не мытьем, так катаньем устроить Аманду на эту растреклятую работу.

Однако это были несбыточные мечты наивного фантазера. Аманда в одно мгновение спустила меня с небес на землю. Когда я уже уверовал в то, что мне удалось перехитрить ее, она, еще держа меня в своих объятиях, сообщила, что знает фамилию моей коллеги. Теперь уже улыбался я — не только потому, что она почти никого не знала в редакции, а еще и потому, что до той минуты никто на свете не знал фамилии пресловутой коллеги, кроме меня. Даже если ей каким-то чудом удалось бы отгадать, кого я только что решил использовать в своей игре, я бы просто выбрал другого сообщника. Аманда спросила: «Ее зовут случайно не Виолетта Цобель?»

Скажите мне, вы бы, например, смогли в такой ситуации сохранить невозмутимость духа? Я вот не смог. Я уставился на Аманду, как ребенок на фокусника, только что вытащившего у него из уха зеленый платок. Я был уже просто не в состоянии притворяться. Вероятно, я подумал: ну и что? Ну и пусть отгадала! Аманда ничуть не рассердилась; она же выиграла партию, а победители обычно склонны к великодушию. Я попросил ее не сердиться на свою мать, ведь она же сделала это из добрых побуждений. Аманда ответила: «Вот так у нас с ней было всегда, с самого моего детства».

Вам что-нибудь говорит имя Фриц Хэтманн? Так вот, однажды я прихожу домой с работы и вижу в своей гостиной — кого бы вы думали? — Фрица Хэтманна. В моих глазах это один из тех писателей, которые свою враждебность по отношению к нашему государству превратили в ремесло, причем довольно прибыльное ремесло. Я не стану распространяться на эту тему, но вы, конечно, представляете себе, как я «обрадовался», увидев одного из этих типов в своей квартире. Аманда к тому же представила мне его с таким видом, как будто я должен был упасть в обморок от счастья лицезреть в своем доме столь высокого гостя. Себастьян сидел у него на коленях и играл его шелковым галстуком. С какой стати, скажите на милость? На столе лежала пижонская коробка шоколадных конфет, конечно же с Запада. Мне до сих пор непонятно, зачем известному писателю — назовем его так для простоты, — который согласился поговорить с молодой женщиной о ее опусах, тащить с собой полцентнера шоколадных конфет? Я недвусмысленно дал ему понять, насколько мне неприятен его визит. Нет, я не сказал ему этого, я просто взял свою чашку кофе и своего сына, вышел из комнаты и не появился там до тех пор, пока он не исчез.

Ей непременно нужно поставить на уши весь мир своим сочинительством. Она явно всучила Хэтманну свою рукопись, и тот, похоже, счел ее достаточно интересной, раз явился к ней домой. Я надеюсь, вы теперь понимаете, в какой среде она стремится пустить корни и на кого ориентируется в своих литературных опытах?

Едва выйдя из комнаты, я сообразил, что визит Хэтманна не просто неприятен — он ставит под угрозу мою репутацию добропорядочного гражданина. После того как компетентные органы в лице Норберта — вы ведь помните его? — пару недель назад официально поставили меня в известность о нелегальных контактах Аманды с Западом и тем самым намекнули мне, что ждут моего содействия, я оказался перед выбором: сообщить Норберту о визите Хэтманна или лучше промолчать? Самое неприятное заключалось в том, что Норберт или, во всяком случае, его начальство уже все знали и теперь наблюдали за мной — проявлю ли я сознательность или смалодушничаю.