Читаем Беспокойные боги полностью

Конечно. Демон никогда не знал боли. Ему было всего несколько минут от роду. Рожденный для новой жизни, с разумом совершенным, полностью сформированным и наполненным знаниями своего создателя - своей матери. У него не было ни рамок, ни опыта. Все эти слова - вся эта воля, этот разум - и никакого представления о том, как это использовать.

"Ты научишься", - заметил я.

"Это никогда не кончится", - сказал Сирота, и глаза его больше не были мертвыми глазами акулы, а живыми глазами человека, голубыми, как небо исчезнувшей Земли. "Боль… никогда..."

Другая голова, черноволосая, подхватила мысль своего собеседника. "Мы видели твою жизнь, отец. Все, что видела наша Мать..."

"Боль никогда не кончается", - подтвердила белая голова.

"Ты должен убить нас", - сказала черная голова. "Мы убьем миллиарды!"

"Нет!" - вмешалась белая голова. "Но дай нам умереть! Позволь нам самим выбрать свой конец!"

Не прошло и пяти минут жизни, а чудовище уже умоляло о конце.

Терпим ли мы страдания только потому, что приходим к ним постепенно?

Отказались бы мы все от жизни, едва ощутив ее вкус, если бы у каждого из нас были знания и способности, присущие возрасту?

Я - дух, который отрицает!

"Нет, - сказал я. "Ты должен играть в эту игру. Мы все играем". Это были слова, которые некий схоласт сказал грустному и одинокому мальчику на каменистом берегу под Покоем Дьявола так давно. "Ты знаешь, с чем я борюсь", - продолжил я охрипшим голосом. "Ты обладаешь знаниями своей Матери. Ты знаешь, кому я служу".

"Тому..."

"Одному..." - сказали два рта.

И вместе: "Кого много".

"Абсолют", - кивнул я, поднося кончик своего клинка на волосок от подбородка левой головы. Крючковатый нос и деформированное лицо отшатнулись, всхлипывая.

"Тихий", - согласился черноволосый.

На мгновение мы оба замолчали. Телеграф снова задребезжал, и я трижды нажал на кнопку, давая понять, что сообщение получено. Я не знал, чего хочет юный Альбе, но ему придется подождать.

"Боль", - произнес я ненавистное слово. "Мне сказать тебе, для чего она?"

Ответа не последовало. Зверь покачивался на полу, из его глаз текли слезы. Боль, должно быть, утихла, превратилась в тупую пульсацию. Значит, в глазах существа была не боль, а страх.

Страх перед грядущей болью.

"Боль учит милосердию", - сообщил я. "Ты страдаешь, чтобы понять страдание, чтобы не причинять его без необходимости. Боль делает нас людьми, учит нас быть собой… человеком".

Сирота все еще плакал. Одна рука вернулась, чтобы обхватить раненые чресла. Жалость поднялась из глубины души, и клинок в моей руке опустился. Милосердие, подумал я. Милосердие это.

"Я не убивал твою Мать", - произнес я после долгого молчания и оглянулся на останки последнего даймона. "Братство знало, что должно умереть, чтобы ее создатели могли жить. Оно хотело именно этого. Чтобы мы стояли вместе".

Кхарн Сагара превратил себя в машину, сведя свое сознание к простому образу, программе, копируемой и передаваемой от носителя к носителю. Братство сделало себя человеком - или почти человеком, - вложив свои знания в существо из плоти и крови. Кхарн продал свою душу за бессмертие в надежде, что такая жизнь избавит его от высшей справедливости. Братство отдало свою жизнь - свою бессмертную жизнь - за человечество, в конце концов.

"Она хотела, чтобы ты жил", - сказал я.

"Я не буду служить!" - закричали они оба сразу.

"Я служу!" крикнул я в ответ.

"Убей меня!"

Я снова провел острием меча в нескольких микронах от шеи монстра. Сирота заерзал и отполз от меня, взбивая грязь.

"Нет!" - залепетал он. "Нет, нет, нет!"

Оно испугано. Озарение пронзило меня, как молния.

Оно не хотело жить, но и умирать тоже не хотело.

Я мог бы пойти за ним, преследуя его своим клинком, как огненным шипом. Я мог бы отрубить ему обе головы и покончить с этим жалким существом - навсегда положить конец роду Колумбии и Фелсенбурга.

Но вместо этого я поднял меч. Сине-белое лезвие в мгновение ока исчезло, и я вернул рукоять на место на поясе.

Вместо этого я протянул чудовищу руку.

Оно посмотрело на меня с подозрением в четырех ярких глазах. "Почему?"

"Мне нужна твоя помощь", - просто ответил я.

Глаза Сироты сузились, затем расширились, и он произнес обоими ртами: "Корабль".

"Ты можешь управлять им", - сказал я. Это был не вопрос.

"Да".

"Я собираюсь убить Наблюдателей", - произнес я. "И сьельсинов, если придется. Я должен спасти человечество".

Сирота протянул свою единственную совершенную руку - большую из двух левых рук.

Я убрал свою. "Поклянись, что будешь служить", - сказал я.

"Чем?" спросил Сирота.

"Чем?" повторил я, оглядываясь в поисках ответа. Мой взгляд упал на останки мертвого даймона, лежащие на свежепоявившемся мокром склоне холма. "Памятью о твоей матери. О ее жертве".

Два лица Сироты повернулись, чтобы посмотреть друг на друга, насколько это было возможно.

"Можем ли мы?" - спросил черноволосый у белой.

"Довериться ему?"

"Поклянись".