Такая вот машина и привезла нам к вечеру очередную группу раненых с передовой. Привезли около двадцати человек. С улицы, из кромешной темноты на электрический свет они заходили в коридор со своими пожитками. Кто шёл прихрамывая, кто на костылях кому помогали идти. Есть и парни, но в основном взрослые мужики, бывалые и небритые. Покорёженные конвейером войны. У кого голова повязана, у кого кровь на рукаве… Русские, кавказцы, азиаты. С военными рюкзаками, скрученными «пенками», с пакетами в руках – тому, кто не мог носить, помогали. Одного парня, укрытого одеялом, занесли на носилках.

Разговорился в коридоре с одним морпехом со смешным позывным «Свин». Чёрная шапочка, вытянутый подборок лицо живое с невозмутимой ухмылочкой, в глазах тлеет весёлый огонёк.

– Ну что, тут спокойно? – спрашивает.

– Да так, – говорю, – город постоянно обстреливают.

– Эх… А там вообще неспокойно.

– Расскажи, что с тобой случилось.

– Да что рассказывать, браток, – Свин вдруг погрустнел, – ехали мы на бэхе, и размотало нас. Два «двухсотых», пять «трёхсотых»… Вспоминать не хочется.

Да… Пожевала-пожевала старуха-война, кого проглотила, кого выплюнула.

У парня, у которого всё лицо было в крапинках зелёнки, другая ситуация, полегче.

– Я сапёр. Ставили мины. По нам отработал польский миномёт. Ну, который бесшумный, где выходов не слышно. Мы работали втроём – группа у нас. В итоге трое «двухсотых». Всё нормально. Ой, «трёхсотых»! – запутавшись в цифрах 2 и 3, парень заулыбался. – Контузило меня маленько. А так всё нормально.

А вот у лежачего состояние было не очень. Ему первому уделили внимание и положили на стол. К нему сразу подошёл врач. Парень был бледно-жёлтый и худой. Его тошнило – медсестра поднесла урну с пакетом внутри, и он, нагнувшись, посплёвывал. Когда сдёрнули с него одеяло, то оказалось, что у парня вместо ступни была культя. После осмотра его перенесли в отделение для тяжёлых лежачих. Оно находилось тут же, условно в третьей палате, они отделялись друг от друга шторками. У лежачего взяли кровь на анализ, измерили давление, поставили капельницу. Один за другим к нему подходили врачи и, сидя на корточках – ложе было низкое, – о чём-то его расспрашивали. Из деликатности я наблюдал издалека.

Тем временем другие доктора занимались теми ранеными, что «полегче». Описывали, опрашивали, осматривали. Кому надо, делали перевязки, протирали раны. К стойке приёмной, за которой сидели двое военных медиков, один за другим подходили бойцы. Другие ждали, сидя на стульях в коридоре. Для них организован чай с печеньем и конфетами.

Возле стойки на стене прикреплён российский триколор со Спасом Нерукотворным, и на флаге написано: «За Веру и Святую Русь». Глядя на строгий лик Христа, я подумал, что ведь он тоже был ранен. Был ранен, был распят за наши грехи и погиб за нас, чтобы после воскреснуть. И все наши солдаты, русские солдаты, вне национальности и религий, воюют и умирают за всех нас. И воскресают в нашей памяти.

Помимо настенной живописи, стены транзитного госпиталя щедро обклеены детскими рисунками. Это так Саныч распорядился – везде и побольше клеить письма солдатам. И это правильно – я наблюдал, как мужики, побитые войной, прошедшие через её жернова, травмированные, небритые и перевязанные, ожидая, когда их оформят и этапируют дальше, рассматривают весёлые листки, испещрённые детским почерком.

В суровые военные годы взрослые всегда обращаются к детям за помощью. И детские письма всегда доходят до адресата. Они приносят бойцам смысл и утешение, ведь дети – образ Христов, у них ключи от Царства Небесного.

«За наших…», «Спасибо, солдат!..», «Пишу тебе…», «Мы вас любим!..» – читаю я вслед за бойцами и рассматриваю сердечки, танчики, цветочки, «зетки», лютики…

«Не грусти!» – попалось душераздирающее пожелание в виде объявления со смайликами, которые можно себе оторвать на память. Несколько уже оторвано. Не грусти, солдат – почему-то слёзы на глаза наворачиваются.

Эвакуация

Был болен некто Лазарь из Вифании. Лазарь умер… И сказал Иисус: «Встань и иди…» – вспоминаю я библейскую притчу. И Лазарь пошёл.

Мы утром едем с автобусами, полными «лазарей», которых медики спасли и оживили, на эвакуацию. Я за рулём своего бронированного фургона, Саныч сидит рядом, в салоне пара сопровождающих.

► Эвакуация раненых на вертолётах

Эвакуация раненых проходит за Донецком. Место назвать не могу, еду с военными, а у военных свои тайны и секреты. Наш караван – четыре автобуса, скорая и мой броневичок – приезжает в это условленное место к назначенному времени. Автобусы выстроились перед дорогой. За ней раскинулась донбасская степь, покрытая жухлой травой и утыканная ветвистыми иероглифами одиноких деревьев. Вдали мутными гигантами виднеются терриконы. Пасмурно. Дымное солнце еле пробивается сквозь слой облаков. Пустошь, русская пустошь. Русское чистилище в унылых и тоскливых, и при этом очаровательных тонах.