Я сначала даже отказалась от того, чтобы хоронить то, что они нам выдали. Но они так нас прессовали, так они нас замучили… Поехала я на кладбище; гроб опускают, землей закидывают, а у меня внутри даже не дрогнуло ничего. Никаких чувств! Ноль… Чужое, сердцем чую: чужое, не мое.

Что они думают, кругом одни идиоты? Думают, что никто не знает, как они этих боевиков выпускали? Пешек, шестерок дали на растерзание, а важных, ва-а-аж-ных-то вывели!.. Много их ушло… С нашими детьми…

Меня в городе безумной считают… Такие небылицы рассказывают — жуть просто… Это понятно: все родители расхватали эти закрытые гробы и поверили, что там их дети. А мы — словно белые вороны… Не так думаем, не то говорим… Статьи в газетах появились: почитаешь, так я точно умалишенная… Им, конечно, проще так: очернить нас, высмеять, чтобы остальные родители не засомневались… Мне плевать на них на всех. Вчера были в прокуратуре: следователь сидит передо мной — лощеный, выбритый, розовые щеки, как холодец, покачиваются… И так разговаривает со мной… Ха-а-ам… (С болью.) Какие же они хамы… Все эти следователи, чиновники, президенты — меня от них тошнит… Они ведут себя так, словно им все дозволено. Хамить, унижать, присылать нам пустые гробы с чьими-то костями… Так, как власть, нас даже террористы не унижали…

Мы с мужем стараемся держаться… Сейчас очень сложный момент, нам нужно выдержать все, а потом… Потом все будет хорошо…

Потом Жорик вернется, и все будет, как раньше…

Как раньше… Больше всего хочу вернуть прошлое… То время, когда мы все были вместе… У меня два мальчика и девочка — ма-аленькая девочка… Все одинаково любимы, все мои, родные… Жорик был самым тихим, самым чутким… И в то же время была в нем такая сердцевина… Сила… Мощь… (Замолкает и вдруг радостно спохватывается.) А как он лазал по деревьям! Маугли настоящий. Выйду в сад, на вершине яблони алеет спелое яблочко. «Жорик, сорви яблоко!» Прыг-прыг, — и уже слезает. Яблочко в руках несет. Он вообще такой спортивный был… Стойку на голове как делал! И мускулы такие серьезные на руках; подойдет: «Мам, попробуй!» — руку в локте сожмет… Бицепсы — как волна. Костю Цзю любил… Вся комната его фотографиями уклеена была. Просил меня:

— Мам, сделай мне такой же хвостик, как у Кости Цзю!

— Какой хвостик, ты что! В школе что скажут!

На день рождения попросил диск «Любэ». О-о-о, все песни наизусть знал… Он — маленький, но настоящий мужчина. Я с таким упоением наблюдала за тем, как он растет, мужает…

И вдруг… Все исчезло… В одно мгновение… Растворилось в воздухе, как дымка…

Немыслимое наказание: потерять своего ребенка… Не найти его ни среди живых, ни среди мертвых… Он словно растворился… И снится мне так же: лица его не вижу, только спину.

Кричу во сне: «Жорик, посмотри на меня! Повернись!» А в ответ слышу его шепот: «Мама, я спрятался!» И — все, он тает, как туман… Только шепот остается: «Я спрятался… я спрятался…»

Этот сон сводит меня с ума… (Чуть не плачет.)

Где он? Я должна его найти… И я пытаюсь искать… Я ищу его, а он спрятался; спрятался, не выходит…

(Переходит на шепот.)

Как стемнеет, выхожу во двор и тихо-тихо зову его: «Жо-о-орик!.. Жо-о-орик! Где ты прячешься? Выйди, не бойся…» Он молчит, не отзывается… К школе хожу… Зову, зову, а он не отзывается. Я ищу его повсюду… Даже во сне… И нигде не нахожу… (В отчаянии.)

Но я жду, аду его возвращения… Я даже не сомневаюсь, что он вернется… В ноябре купила ему зимнюю шапочку… Вчера — новые джинсы… Все по-прежнему… Я буду ждать: неважно, сегодня, завтра, через год — он придет домой… Он же просто спрятался… Может, мне придется ждать его всю жизнь: не имеет значения… Всю жизнь — значит, всю жизнь…»

Зифа, мать

Г

Гвоздики

«В первые месяцы я приносила ей на могилу только свежие розы. Мне нравятся светлые тона — розовые, кремовые, чайные — такие же нежные, как моя Инга. Но, знаете, розы — они такие, казалось бы, роскошные, красивые, величественные, а стоят плохо. Два-три дня — и бутончик сваливается набок.

Хотя бы дней пять стояли, — у меня не получается каждый раз в город за цветами ездить, только по выходным. У меня сердце стонет, когда я вижу, как умирают цветы на ее могиле. Я, конечно, понимаю, что на улице холодно, что ветер колючий, что он ранит эти розы, что их нужно хранить в тепле, в домашней вазе. Но разве я виновата в том, что моя девочка сейчас не дома, а лежит на кладбище?..

Я приношу всегда одинаковое количество цветов — двадцать четыре, столько же, сколько ей было лет, когда она погибла.

Всегда двадцать четыре.