Читаем Бес в ребро полностью

У нее было очень красивое лицо, которое под целлофановым колпаком, предназначенным сохранить ее будущую прическу, выглядело не очень живым. Я всматривалась в нее, и она мне все больше напоминала орхидею, продающуюся в парфюмерных магазинах венгерскую орхидею. Страстно-нежное растение в пластмассовой прозрачной коробочке. Ольга очень похожа была на эти консервированные цветы. Казалось, вскроешь целлофан, — увянет, истлеет, рассыплется от воздуха, от дыхания нашей грубой, некрасивой жизни.

Очень хотелось спросить ее о девушке-разлучнице. А язык не поворачивался. Трудно вот так, решив стать сыщиком, сразу переступить через какие-то невидимые барьеры, отделяющие нас, людей будничных, от чагиных и шкурдюков, которые не побрезгуют ничем, уничтожая Ларионова и меня, коль скоро мы болтаемся у них под ногами. Я это знала наверняка, но стукачествовать Ольге о том, что Чагин развлекается на стороне, не могла. Хотя она это и без меня знала.

Я еще надеялась, что в ходе разговора Ольга сама что-нибудь расскажет. Она довольно легко щебетала, не касаясь никаких интересующих меня тем, и в основном жаловалась на трудности жизни простой женщины. Ее очень возмущало, что женщин, которые не ходят на службу, называют «неработающими». «Это я-то неработающая?!» — с искренним возмущением восклицала Ольга. Себя она относила к «простым» женщинам. «Непростой», «сложной» женщиной, видимо, была я, поскольку очередную сентенцию закончила Ольга странным выводом:

— Вы, журналисты, писатели, жизнь ведь знаете плохо! Вы живете в башне из слоновой кости…

Я сразу же призналась:

— Да, я действительно живу в двенадцатиэтажной башне из слоновой кости, каркасно-панельной…

Мы говорили, попивали чаек с клюквой, а я тихо умирала от голода, потому что в кухне нарастал нутро-раздирающий аромат жареного мяса. Углом глаза я видела через стеклянную дверцу духовки, как неспешно и ароматно кремируется постепенно розовеющая индейка.

А Ольга глядела мне прямо в глаза, рассказывая с вялой досадой о том, как много и тяжело работает ее муж. В ее взгляде — запечатанной в целлофан орхидеи — я не могла прочесть ничего. Ни злости, ни правды, ни огорчения.

Потом Ольга искренне и горько рассказывала о своих жизненных трудностях, вызванных тем, что она никому не может отказать, а люди этим очень злоупотребляют.

— У меня такое ощущение, что я полянка зеленой молодой травы, которую всем непременно хочется вытоптать… — говорила она мне совершенно серьезно, а я согласно кивала головой. — У людей потребность испортить и сломать все беззащитно-нежное… Как бессмысленные мальчишки ломают молодые деревца… Целый день ходят какие-то знакомые, праздные просители, жалобщики — они своими разговорами иссушают меня, как маленький родник, наливаясь моей душевной силой…

Помаялась я немного и решила уходить. Уже в прихожей не удержалась и все-таки спросила:

— Так я и не поняла. Ольга Ивановна, кто же сволочь? Кто эта женщина, которую вы так ругали?

Вопрос повис, как протянутая рука. Ольга посмотрела своими прозрачными глазами на меня, потом перевела их в сторону и снова взглянула на меня, и я вдруг вспомнила нашу учительницу танцев в старших классах, которая объясняла нам правило женского кокетства глазами: «Взгляд — в угол, на нос, на предмет». Ольга и смотрела сейчас на меня как на неодушевленный предмет:

— Боюсь, что вы меня не поняли. Это шутка! Я уверяю вас, Владимир Петрович — идеальный супруг и замечательный отец нашей дочке! А у меня никаких к нему претензий не было и быть не могло…

Злорадно таращилась красными глазками кабанья рожа надо мной, нагло скалилась желтыми кривыми клычками. Протягивая мне сумку, Ольга невыразительно заметила:

— Я вам вот что хотела сказать, милочка… Запомните это, вам это может пригодиться… Есть старый житейский закон: жена на мужа не доказчица…

Она смотрела на меня спокойными, ничего не выражающими глазами и вместе с ухмыляющейся кабаньей мордой преподавала мне урок семейной клановой спайки.

— Я очень рада за вас, — кивнула я. — Желаю вам большого счастья с вашим идеальным супругом и замечательным отцом…

А на работе уже бушевал скандал. Вулканический взрыв ярости главного накрыл меня как атомный гриб. Кипящая магма гнева, жарко дыша нетерпением скорой расправы, волокла меня по паркету редакторского кабинета. Главный, забыв свое обыкновение на нас не орать, стучал кулаком по столу и исступленно спрашивал:

— Ты помнишь, что я тебе сказал последний раз? Ты помнишь?..

Немеющими от страха губами я прилежно, как ученица, повторила:

— Вы сказали мне, что я сошла с ума…

— Да, ты сошла с ума, — пузырился он, и я видела, что он не только сильно разозлен, но и не на шутку встревожен.

Ох, уж этот всемогущий Барабанов! Кто бы мог подумать, что человек, занимающийся таким мирным делом, как озеленение города, строительством дач и организаций садовых товариществ, может напугать нашего главного так сильно! Какие же рычаги приведения к порядку существуют у Барабанова? Или, может быть, действительно нет уз святее садового товарищества?