Читаем Берта Исла полностью

Наступил 1990 год, потом 1991-й и 1992-й, последний был отмечен бурными празднованиями[46], олимпийскими огнями и всеобщим оптимизмом, поскольку Испания вдруг стала изображать из себя процветающую страну. Но для меня это был год, когда исполнилось десять лет со дня отъезда Томаса, прошло десять лет после того 4 апреля, когда мы с ним попрощались в аэропорту Барахас. Было невозможно поверить, что мимо пролетело целое десятилетие – наше прощание было далеким и близким, близким и далеким, и когда оно было близким, казалось, что это случилось буквально позавчера. В минувшем сентябре мне исполнилось сорок, во что я тоже не поверила, потому что чувствовала себя гораздо старше, но в то же время и гораздо моложе, словно была женщиной без возраста, которая уже испытала все, что ей было назначено испытать, хотя на самом деле прожила всего лишь короткий отрезок своей жизни, то есть жизнь и закончилась, и еще по-настоящему не началась, потому что эта женщина была одновременно и незамужней, и вдовой, и женой, – жизнь ее была приостановлена, или прервана, или отложена на потом. Как если бы время на самом деле вовсе и не бежало, хотя бежит оно всегда, бежит всегда, даже когда мы верим, что оно нас поджидает или по доброте своей дает нам отсрочки. Сотни тысяч людей застревают в юном возрасте, не желая расстаться с ним и продолжая верить, будто все возможности перед ними по-прежнему открыты и колдобины на дорогах прошлого ни на что не повлияли, потому что прошлое еще не наступило; словно время подчинилось им, когда они бросили ему небрежно и не слишком громко: “Остановись, утихомирься, остановись, я еще должен все обдумать”. Это настолько распространенная болезнь, что сегодня даже не воспринимается как болезнь. Но мой случай был не совсем таким, для меня в 1982 году начался период, так сказать, вынесенный за скобки, и я все никак не могла выбрать подходящий момент, чтобы закрыть их. На занятиях мне пришлось изучать со студентами Фолкнера (достаточно поверхностно), и как-то я прочла, что, когда его спросили, почему у него такие длинные, прямо километровые и бесконечные фразы, он ответил: “Потому что я никогда не уверен, что сумею дожить до начала следующей”, – примерно так. Надо полагать, у меня получилось нечто похожее с этими моими бесконечными скобками: я боялась, что, закрыв их, сразу умру, вернее, убью… Окончательно убью Томаса.

И я по-прежнему время от времени выходила на балкон, на один из двух наших балконов, особенно в сумерки, ближе к ночи, и смотрела на широкую площадь – на ту ее часть, которая была мне хорошо видна, – и пыталась различить там знакомую фигуру, увидеть, как он идет к дому или выходит из такси у церкви Энкарнасьон, а если я замечала кого-то с чемоданом или дорожной сумкой (что случалось часто, поскольку в нашем районе всегда много туристов), бежала, дрожа от волнения, за биноклем, с помощью которого когда-то следила за Эстебаном Янесом, и, как это ни абсурдно, направляла бинокль на человека с чемоданом, будучи уверенной, что если Томас вернется после столь долгой отлучки, то какой-то багаж у него с собой непременно будет. Только вот я как последняя дура забывала, что, если тело его не лежит в земле или на дне морском, он мог сильно измениться, стать таким же неузнаваемым, как терпеливый, покладистый и преданный бандерильеро Эстебан Янес.