Читаем Берта Исла полностью

Трудно объяснить, что привело меня туда. Пожалуй, тут сыграло свою роль нежелание сидеть тихо, нежелание превратиться в настоящую вдову со всеми вытекающими отсюда последствиями, а еще, наверное, мне захотелось проверить, насколько прочное место заняла та старая история в моих воспоминаниях о молодости. (Если человек живет в пустоте, ему нужно любым способом чем-то ее заполнить, хотя бы прибегнув к поблекшему и малозначительному прошлому.) Было занятно прикидывать, получится что-нибудь или нет из этой повторной встречи, если она, конечно, состоится. Очень даже может быть, что Янес женился и обзавелся кучей оглоедов, или переехал в другой город, или отказался от своей профессии: одно дело кочевать с арены на арену в двадцать с небольшим лет, и совсем другое – когда тебе около сорока. Попав на нужную улицу, я вдруг засомневалась. В свое время я не обратила внимания на номер подъезда, и теперь увидела рядом два почти одинаковых. Войдя в тот, который показался мне более подходящим, я спросила консьержку про “дона Эстебана Янеса”.

– Здесь такой не живет. Янес, говорите? Нет, это не у нас, – строго ответила она.

Я зашла в соседний подъезд и задала тот же вопрос. И к своему удивлению, услышала:

– Дон Эстебан в отъезде, он вернется только в следующем месяце. Хотя про его возвращения никогда нельзя говорить с точностью. Может, и задержится.

– А вы не могли бы передать ему записку, когда он приедет? Будьте любезны.

– Пожалуйста. Давайте, я брошу ее к нему в почтовый ящик вместе с остальной почтой.

Однако я к такому повороту дела не подготовилась, и пришлось идти в соседнее кафе и писать записку там, а прежде заглянуть в писчебумажный магазин за конвертом, чтобы никто не мог полюбопытствовать и прочесть ее. В ней, конечно, не было ничего особенного, и я поступала так исключительно в силу привычки. Но сперва надо было убедиться, что не получилось никакой путаницы.

– Этот Янес, он тореро, да?

Консьерж посмотрел на меня снисходительно:

– Тореро, говорите?.. Да, дон Эстебан связан с миром корриды, но он не тореро. Он предприниматель.

– Да, я именно это имела в виду. Большое спасибо за одолжение.

Я решила, что, вернувшись, дам ему на чай. А Янесу написала примерно следующее:

Дорогой Эстебан Янес,

ты наверняка не помнишь меня. Я Берта Исла, которую ты вытащил из-под скачущего коня и спас от дубинки "серого" двадцать лет назад, недалеко от площади Мануэля Бесерры. Затем ты привел меня к себе домой и обработал рану на коленке.

Мне показалось нескромным писать про то, что случилось потом, людям не всегда приятно вспоминать какие-то эпизоды из своей молодости.

Ваш консьерж сказал, что ты не скоро вернешься в Мадрид. Я случайно оказалась в этом районе и вспомнила тот день и тебя. Я бы с удовольствием снова увиделась с тобой и что-нибудь про тебя узнала, если только ты найдешь время для знакомой незнакомки и согласишься на мое предложение. Вот мой телефон (…) – если вдруг решишь позвонить. Надеюсь, судьба твоя сложилась удачно. Прошло полжизни, как говорится, после нашей с тобой встречи. Нашей единственной встречи на самом-то деле.

Всего доброго, Берта Исла

Я вернулась в подъезд, вручила консьержу конверт и пятьсот песет, что было не так уж и плохо за такую мелкую услугу, но для меня это было гарантией, что он не выкинет письмо и не разорвет только потому, что я ему не понравилась, а то и без всякой причины, просто так.

Оказавшись дома, я стала ждать. Однако я так привыкла к ожиданиям, что пару дней спустя и думать забыла про собственную затею. Поэтому меня застал врасплох звонок Эстебана Янеса, раздавшийся примерно через месяц.

– Конечно, я тебя помню, – сказал он. – Еще бы не помнить. Я успел много раз пожалеть, что не попросил у тебя номер телефона. Кроме того… мне не хотелось быть навязчивым. Но теперь, раз ты сама сделала первый шаг, я буду очень и очень рад встретиться с тобой, прелесть моя. Назначь время и место, и я четко прилечу.

Меня рассмешило, что он все еще употреблял то же самое, давно вышедшее из употребления слово “четко”, я слышала его двадцать лет назад и хорошо запомнила. Слова “прелесть моя”, наоборот, как-то меньше связывалось с ним, поскольку тогда он вел себя очень сдержанно, даже в самый интимный момент.