Читаем Берта Исла полностью

Теперь немного испугалась я сама, но это был страх иного рода: мгновенный, внезапный, как реакция на удар кулаком, и на вопль, и на злобный окрик; но совсем не такой страх, как у него, – молчаливый, постоянный, настороженный, безжалостный, мстительный страх человека, который беспрерывно стоит в дозоре и вглядывается в горизонт, выслеживая угрозу, чтобы уничтожить ее; страх, внутри которого Томас уже несколько лет как живет и из которого никогда не сумеет выбраться. Но больше всего меня напугал его голос – куда больше, чем удар по толстой стеклянной столешнице или бешеное лицо: это был старческий и вместе с тем решительный голос, вполне соответствующий его нынешнему возрасту. Но раз уж я завелась, то не могла не договорить до конца, как бы меня ни поразила случившаяся с Томасом перемена. Несколько лет подряд я выполняла все условия мужа и не ушла от него – такова была, разумеется, моя воля, но главное, я продолжала любить его, а нелегко разлюбить того, с кем решил соединить жизнь еще в ранней молодости, когда закладываются самые стойкие привязанности; кроме того, такая жизнь была более чем приемлемой и удобной, и у нее даже были свои преимущества; человек ко всему привыкает, хотя к разлукам мы с Томасом привыкли с самого начала, так что нетерпение постепенно притуплялось, а не наоборот, и теперь, когда мне исполнилось тридцать, справиться с ним было уже легче. Я не задавала вопросов ни про его поездки и операции, ни про возможные преступления, дозволенные начальством. Думаю, в моих словах звучали лишь предупреждение и завуалированный совет. Понятно, что и то и другое у любого вызвало бы раздражение. Но я постаралась говорить помягче и помедленнее:

– Да, Томас, я ничего не знаю, ты прав, и я не пытаюсь ничего узнать.

Тут я, конечно, лукавила, и порой меня буквально раздирало желание поподробнее выспросить, чьи и какие планы он разрушает и какие ужасные беды отводит; а еще – каких женщин, вдов, или молодых девушек, или старых дев он обольщает, чтобы выудить нужную информацию, а потом погубить их отцов и братьев; а вдруг одна из них сумеет оставить по себе след у него в душе?

– Но твердо я знаю одно, поскольку так бывает всегда и везде: ты веришь, будто работаешь на демократическое и якобы безупречное правительство, стоишь на страже его безопасности и защищаешь его принципы, не такие уж, между прочим, и неоспоримые. Но людей из этого правительства ты видишь и слышишь только по телевизору, читаешь о них в газетах и никогда не сталкиваешься с ними лично, то есть ничем не отличаешься в этом смысле от любого рядового гражданина. Ты имеешь дело, скажем так, с лейтенантами и сержантами и никогда – с генералами. А эти лейтенанты и сержанты принимают решения по своему усмотрению, во всяком случае, когда отдают приказы подчиненным. И генералов это вполне устраивает, не говоря уж про министров. Их устраивает, что можно действовать намеками, то есть снимая с себя всякую ответственность, чтобы в нужный час сказать: “Я ничего этого не знал, это происходило помимо меня и, разумеется, без моего одобрения”. Ты вроде бы работаешь на миссис Тэтчер, как если бы она того стоила: да, действительно на ее совести нет ни государственного переворота, ни гражданской войны, ни диктатуры, что уже само по себе немало, хотя не знаю, очень ли она отличается от Франко во всем остальном. – Я, конечно, перегибала палку, чтобы поддразнить Томаса и проверить градус его патриотизма. Но он на мои слова никак не отреагировал. – А раньше ты считал, что работаешь на Каллагэна, Вильсона или на кого-то еще, поскольку мне неизвестно, когда все это для тебя началось… Может, еще в студенческие годы?

– Хит, – вдруг вставил он.

– Что?

– Эдвард Хит был премьер-министром до Вильсона.

Он сказал это, как ни странно, по-английски (а мы никогда не разговаривали с ним на этом языке, хотя теперь я владела им заметно лучше), и, кроме того, я вдруг уловила в его реплике американский акцент, словно он сделал это нарочно. Однако голос у него оставался старческим.