Читаем Берлинский синдром полностью

Он всегда казался таким довольным при виде сына, что Энди удивлялся, почему, пока они шли, отец так старался оставить его позади. Перекусив, они вместе неторопливо направлялись на станцию. На обратном пути отец всегда учил его. Называл деревья, различные типы облаков. Расспрашивал о школе, о его любимых предметах. Поддразни вал Энди вопросом, когда же тот, наконец, заведет себе подружку. В поезде, уносившем их домой, Энди обычно проваливался в беспокойный сон, а когда просыпался под стук колес, то видел, что отец смотрит в окно. От сгустившихся сумерек все вокруг становилось темно-синим, и ему казалось, что отец съеживался. Он опускался все ниже и ниже в своем кресле, его костлявые колени выступали все дальше в проход, но глаза никогда не закрывались.

— Вот и приехали, — говорил отец, когда поезд прибывал на вокзал.

Домой они возвращались в полном молчании: Энди, его отец и предстоящая неделя.

— Давай что-нибудь сделаем.

Клэр откладывает книгу в сторону и переворачивается на живот. Ее ноги, бесформенные в его носках, болтаются в воздухе.

— Пирог?

— Нет уж. Пирог печешь ты. Ну… я не знаю. Давай построим дом или что-нибудь еще. В общем, давай строить!

— Из чего?

— Гм… — говорит она, поднимаясь, готовая взять инициативу в свои руки. — Как насчет газет?

Следуя ее указаниям, он сворачивает в тонкие трубочки газеты, что приходят по выходным.

— Я часто так делала в детстве…

Она рассказывает ему о доме, в котором выросла.

О фруктовых деревьях на заднем дворе, качелях, подвешенных между высокими эвкалиптами. О дорожке, появившейся от многочисленных кругов, оставленных велосипедами, ее и сестры, вокруг двора. Как они строили из кирпичей и кусков фанеры трамплины для великов и роликовых коньков. Поднимая их с каждым разом все выше и круче, пока одна из них в конце концов не разбилась так, что матери пришлось выйти и запретить им строить дальше.

Он рассказывает ей о том, как когда-то мечтал, чтобы у него были брат или сестра. Все его воспоминания связаны со школой и пионерской организацией. Со спортивными мероприятиями и спортивными лагерями. Он так много времени проводил со своими друзьями и одноклассниками, что никогда не был одинок, хотя в основном он помнит о деятельности, которая контролировалась и всегда была полезна кому-то другому, но не ему самому.

— Даже тогда все казалось нереальным, — говорит он. — Любое занятие всегда имело какую-либо цель, будто даже детство должно быть посвящено делу социализма.

День катится к вечеру. Они продолжают обмениваться детскими воспоминаниями, поют джинглы[11] из рекламы и песни группы «АВВА». Идет дождь, и их газетная башня растет. Он не узнает своих пальцев, занятых делом и испачканных типографской краской. Не помнит, когда в последний раз проводил день, что-то мастеря.

— Это скорее Пизанская башня, чем Эйфелева, как по-твоему? — замечает он, когда по окончании работы они, плюхнувшись на диван, любуются своей поделкой.

Башня сделана из плотно свернутых газетных трубочек, скрепленных вместе в основании пирамиды. По мере того как она становится выше и тоньше, у нее появляется наклон — несмотря на их старания укрепить ее, кажется, что башня делает им реверанс. Вершина украшена газетным лоскутом, его концы разлетаются, как фейерверк. Очень даже неплохо для работы, выполненной за один день.

Он поглаживает ее бедро, и оно отвечает на его прикосновение. Снисходительно. Кажется, что он мог бы бесконечно мять его, словно дрожжевое тесто. Ходила бы она без джинсов, и он мог бы в любое время коснуться ее кожи Металлическая пуговица на поясе джинсов теплая от ее тела, и он расстегивает ее. Она приподнимает бедра, спускает джинсы к ступням, и его рука гладит ее кожу. Она вынимает из джинсов одну ногу в носке, затем другую, а он все не перестает гладить ее. Чернильные отпечатки пальцев быстро расползаются по ее бедру. Она держит ноги плотно сжатыми, и на коленях у нее образуется аккуратная долина; красные линии, прочерченные по ее ногам, как шоссе на дорожной карте, скрыты из виду. Не стоит о них упоминать. Она кладет голову на плечо Энди; он знает, что, закрыв глаза, она покидает его и оказывается где-то в другом месте. Он берет ее руку и кладет себе на ногу. Водит ее рукой по ноге. Когда он отпускает ее руку, она тоже останавливается.

— Тебе не нравится касаться моей ноги, детка?

Он чувствует, как она напрягается. Она не любит, когда ей говорят, что делать. Но он хочет ощущать прикосновения ее рук, хочет, чтобы его покрывали отпечатки ее пальцев, испачканных в типографской краске.

— Конечно нравится, — отвечает она. И ее рука принимается водить по волоскам его ноги взад и вперед.