Читаем Берлинская лазурь полностью

Незаметно для себя, погруженная в приятные мысли, она вышла к зоопарку, отметила архитектуру и пообещала обязательно погулять тут позже. Сейчас в поле ее зрения попало нечто совершенно иное. «Гнилой зуб», Гедехтнискирхе, Мемориальная церковь кайзера Вильгельма, точнее, то, что от нее осталось. Великолепная постройка в неороманском стиле простояла чуть больше пятидесяти лет. Пять огромных колоколов, от раскатистых звуков которых подвывали волки в зоопарке, в начале 1943-го были переплавлены на нужды вооружения, а в конце того же года английская авиация разрушила 70 процентов церкви, оставив ее живым памятником того, куда больше никогда не стоит возвращаться. И это очень чувствовалось по всему Берлину: признанная вина, эдакий неловкий стыд за всем известные события и попытка оправдаться. Город будто кричал: «Ребята, я же не знал, я же не ведал, кого я выпестовал». Поэтому здесь, на месте здания гестапо, стоит музей Топографии террора, а рядом с Бундестагом – Мемориал жертвам Холокоста, но самое пронзительное и берущее за душу – маленькие латунные таблички, тут и там вживленные вместо камней в мостовую. Имя, дата рождения, дата ареста. И, если известна, – дата смерти. Штольперштайне – камни преткновения. «Они никому не мешают, о них никто не спотыкается. Люди часто проходят и даже не замечают их. Зато спотыкается душа, если она чиста. И сердце, если оно не очерствело», – так говорил Гюнтер Демниг, автор проекта. И хоть Лизины родственники не пострадали от нацизма, ее сердце каждый раз вздрагивало, когда на пути поблескивало немое напоминание.

Следуя наитию, она зашла в странное модернистское сооружение рядом с остатками церкви. Лиза не была верующей, но любила рассматривать храмы. Особенно в Европе. В них всегда можно было посидеть и согреться, не становясь объектом наблюдения и осуждения прихожан. Этот раз не стал исключением. Мрачный восьмиугольник оказался украшен изнутри тысячами светящихся синим стеклянных квадратов. Синяя церковь, как звали ее горожане. Так вот ты какая, берлинская лазурь, – зачарованно ахнула Лиза. Она запрокинула голову, пытаясь вместить как можно больше этой синевы.

– Лиза?.. – она не сразу поняла, что обращаются к ней. Откуда кому-то здесь знать ее имя, – Лиза, это ты?

– Миша? Епифанов?! Господи, ты-то откуда здесь?

Возле нее в проходе стоял ее бывший однокурсник, изменившейся за пятнадцать лет, но вполне узнаваемый.

– Давай выйдем, чтобы не упоминать тут имя Господа всуе, – улыбнулся он, и они двинулись к выходу.

На улице Лиза разглядела его получше. Возмужал – не то слово! В студенчестве он был не то готом, не то рокером, не то и вовсе панком. Носил черные балахоны и кожаные плащи, отращивал волосы и любил массивные перстни, за что порою бывал бит и унижен, но не сломлен. Их объединял интерес к музыке и странным фильмам. Обменивались записями на переменах или приходили к друг другу в гости с коробочками внешних жестких дисков и парой бутылок вина. Несколько гигабайтов тогда копировались не быстро, успевали порой за добавкой сходить, зато прощались затем абсолютно духовно обогащенные. И новым «посмотреть-послушать», и информацией о грядущих концертах, и годными мыслями с легким налетом психотерапевтического эффекта.

После выпускного они уже не общались. Доходили слухи, что он куда-то уехал. Соцсетей еще практически не было, с отъездом за границу люди исчезали с горизонта. И вот тут внезапно посреди Берлина снова Мишка! Статный, высокий, красивый, все в том же черном, длинном, но уже достаточно дорогом пальто, аккуратная бородка, элегантные очки, легкая седина.

– Лизка! – как только они вышли на улицу, он схватил ее в охапку, так что слегка оторвал от земли. – Боже, как я рад!

– А уж как я! Откуда ты здесь?

– Ну-у-у, живу я тут. Уже почти десять лет. А ты?

– Ой, я туристом, впервые. Приехала с подругой, на машине, без обратного билета, думала, на неделю, но уже не уверена. Маловато, пожалуй, будет.

– Да, Берлин – он такой. Но что же мы тут стоим? Пошли в кафе, у меня как раз перерыв.

– И чем ты занимаешься? – спросила Лиза, когда они сели за небольшой столик в ближайшей кофейне и сделали заказ.

– Сложно объяснить. Наукой. Нечто на стыке религии, философии, искусства, психологии и еще черт знает какой метафизики.

– Ищешь философский камень?

– Что-то вроде.

– Не зря я тебя еще на первом курсе обзывала масоном.

– Ага, как в воду глядела! Ты-то как? Что делаешь? Где?

– Я все еще в Москве, работаю переводчиком дубляжа, сложно, много, зато почти всегда на удаленке.

– Это приятно, да, то есть ты все-таки пошла по специальности. А как твое писательство?

– Да, закончилось как только пришлось придумывать, на что жить. А там втянулась в переводы и больше сил не оставалось. Да и какой из меня писатель!

– Очень неплохой, у меня до сих пор сохранился один из твоих рассказов, я даже с собой его сюда привез.

– О-о-о, вот это честь! Ну, может быть, еще вернусь когда-нибудь. Я сейчас снова немного рисовать пытаюсь, но что-то пока так себе.