– Нам радио нужно – вот что! – захохотал дон Фернандо. – Здесь, в Шанхае! И знаешь, кто его будет делать? Ты! Я уже помещение снял и передатчик поставил. Техники тоже есть. А ты у нас как раз болтун-разговорник. Как тебе работенка, а?

– У меня уже есть…

– Не огорчай меня! Клим, это ведь чудо какое-то – беспроводная телепатия!

2

Двадцать третьего декабря 1925 года в иностранных газетах появилось объявление о том, что, к сожалению, комиссар полиции Макэуэн, его заместитель Уайер и инспектор Эверсон, по чьему приказу была расстреляна демонстрация студентов, вынуждены оставить свои посты.

Китайская пресса была возмущена: «Убийцам – смертная казнь!», «Муниципальный совет только на словах осуждает преступников: каждому из них выделена огромная пенсия!»

От греха подальше Фессенден попросил уволенных полицейских покинуть Шанхай.

Проводы были пышными: банкет с памятными подарками, речами и клятвами. Отцы города говорили, что Эверсон поступил, как подобает истинному англичанину: он до конца выполнил долг, защищая вверенный ему участок.

Фессенден жал руки Макэуэну и Уайеру:

– Джентльмены, у меня нет слов, чтобы передать мои соболезнования. Вы стали заложниками большой политики. К сожалению, мы должны сейчас заигрывать с аборигенами, иначе могут возникнуть стихийные бунты. Если я могу что-то сделать для вас…

Уайер склонился к его уху:

– Возьмите на службу моего сына. У вас открылась вакансия помощника… Роберт легко справится с этой работой.

Фессенден заверил его, что все будет сделано в наилучшем виде.

3

Грозный Хью Уайер, старый Хью Уайер сел на катер, чтобы добраться до парохода и уплыть в Англию. Люди на пристани махали ему вслед. Он ни на кого не смотрел. Наверное, догадывался, что махать ему – это тоже часть политики.

Мотор катера заревел, бурая вода вскипела за кормой. Когда Хью сорвал с себя шлем и бросил его за борт, Роберту показалось, будто отец снял с себя голову.

Опиум часто вытворял с ним забавные штуки, если не считать вечного насморка и слезливости в глазах.

Иногда он слышал, как разговаривают между собой его пальцы. Они могли обсуждать законопроект о введении в Муниципальный совет трех представителей местного населения или же дрались из-за ерунды: кому держать ложку или кому первому идти мыться.

Лиззи временами становилась похожей на даму пик. Голос ее звучал как песня.

– Что ты намерен предпринять? Мы продали свой дом и переехали в этот сарай, мы живем в кредит…

Что это за песня? Какой-нибудь марш?

– По твоей вине я потеряла журнал…

Нет, вероятно, элегия. Лиззи говорила, что играет на мандолине элегии – «жалобные песни» по-гречески.

– Ты будешь ухмыляться мне в лицо или все-таки ответишь? На что ты собираешься содержать семью?

– У меня есть доля в публичном доме.

– Прекрати издеваться! Я серьезно спрашиваю!

Двойка пик, Шао, сунулась в дверь. Ее тут же побили:

– Подите вон! Вы не видите, мы разговариваем? Роберт, у меня нет денег платить жалованье прислуге. Ты не хочешь касаться этого вопроса, а мне совестно людям в глаза смотреть.

– У тебя козырная масть – ты все можешь.

– Хорошо! Прекрасно! Но ты сам скажешь им об этом. Это твое решение.

Если Лиззи – пиковая дама, то кто же сам Роберт? А он не из этой игры, он – воздушный змей, сделанный из тонкой бумаги и шелковых лент.

4

Роберт ничего не сказал слугам. Притворился, что забыл, и Лиззи опять пришлось все делать самой. Она вызвала Хобу и Аду и передала им разговор с мужем.

– Я очень люблю вас обеих. Но вы знаете, в каком стесненном положении мы находимся. Двух человек нам не потянуть.

Ада быстро взглянула на няню.

– Кого вы намерены уволить? – спросила она.

Лиззи прикурила, поперхнулась дымом, закашлялась так, что слезы выступили.

– Не знаю.

– Ада, уйдите, пожалуйста, – сухо произнесла Хобу.

– Будете уговаривать, чтобы оставили именно вас? Вам деньги нужнее?

– Уйдите! – прикрикнула Хобу.

Лиззи никак не ожидала услышать от нее такое.

– Мисси, если вам очень нужны деньги, я помогу, – сказала Хобу, когда они остались вдвоем. – Но только если у вас нет другого выхода и без денег хоть топись.

Вечером Хобу и Лиззи вышли на улицу: обе в дождевиках с капюшонами, надвинутыми на самые глаза. Наняли рикшу и покатили в сторону Чжабэя, в Китайский город.

Грохот колес по брусчатке, серые стены, мокрая черепица, за радужными окнами в красных рамах – чужая непонятная жизнь.

Хобу провела Лиззи по узкой, в два шага, улице, увешанной застиранным тряпьем. Остановилась у облезлой двери, постучала условным стуком. Их впустила девочка лет десяти, с круглыми очками на плоском носике. Ничего не спросила, будто не раз уже видела Хобу.

Лиззи перешагнула через высокий порог – теснота, полумрак, запах съестного. Стены некрашеные, а мебель с дорогой резьбой.

– Идите сюда, мисси, – позвала Хобу, приглашая ее в комнату с окном, выходящим в крохотный дворик-колодец. Свет едва пробивался сюда, на дне колодца – чахлое дерево в горшке: три листка на каждой ветке.