Читаем Белый шаман полностью

И Тильмытиль побежал дальше. Ему было очень трудно – от усталости, от обиды, от вины перед учительницей. Подумалось: не ослушаться ли Пойгина, не повернуть ли назад, в школу? Но он пересилил себя. И потом, когда к нему пришло второе дыхание, о котором ему было ещё не известно, он посветлел лицом, даже заулыбался: оказывается, это такое счастье – бежать, бежать, бежать и чувствовать себя неутомимым!

У одной из приманок Пойгин наконец остановил нарту. В капкане метался песец.

– Снимай его! – приказал Пойгин.

Тильмытиль не раз снимал с капканов песцов, но уже мёртвых. Видел, как Пойгин снимал и живых. Он ловко опрокидывал ногой песца на спину, прикладывал походную палку к груди зверька и наступал на оба её конца. Песец кричал, и это было похоже на плач ребёнка. Однажды, заметив на лице Тильмытиля сострадание, Пойгин спокойно сказал:

– А ты представь, как этот песец пожирает птенцов в гнёздах птиц. Никогда не видел? Летом я тебе покажу. Один раз увидишь, и вся твоя жалость исчезнет.

И вот сейчас Тильмытилю самому предстояло задушить песца. Пойгин протянул ему палку.

– Только осторожнее, не испорть шкуру.

Долго мучился Тильмытиль с песцом. Пойгин, сидя на нарте, бесстрастно курил трубку.

– Он кусается! – вскричал Тильмытиль.

– А как же. Птенцы хорошо знают, как он кусается. И не только птенцы. Гуси, лебеди, журавли в линьку, когда теряют маховые перья, не знают, куда деваться от его зубов.

Наконец песец заплакал под ногами Тильмытиля. Закрыв глаза, мальчишка крепился. А Пойгин по-прежнему продолжал бесстрастно сосать трубку.

– Все, – с трудом выдохнул Тильмытиль и принялся раскрывать капкан.

Подняв песца, он подул на его мех и сказал уже не без важности:

– Кажется, не тронул на нём ни одной шерстинки.

– Плохо, совсем плохо, – вдруг мрачно сказал Пойгин.

Тильмытиль испугался: наверное, сделал что-то не так…

– Не о тебе говорю, Тильмытиль, ты достоин похвалы. Я о себе говорю… Учишь ты меня, учишь, а рассудок мой по-прежнему постигнуть тайну не может.

– Ты бы слоги скорее понял! – с величайшим сочувствием и отчаяньем воскликнул Тильмытиль. – Наверное, плохо я объясняю.

– Нет, это я плохо понимаю. Что-то есть здесь недоступное моему рассудку.

Вот об этом Пойгин с горечью думал и сейчас, наблюдая, как Тильмытиль вместе с Чугуновым заглядывает в книжицу и что-то там, видно, понимает. А он, Пойгин, так никогда из этой книжицы ничего и не поймёт. Умолкнет мотор, и ничего не сделаешь, если не обратишься к книжице за советом.

Ветер дул с берега, и байдару всё дальше уносило в море. Трудно будет возвращаться в Тынуп, если придётся идти на вёслах. Маячат на берегу жилища Тынупа. Вон стоят рядом три новых дома – подарок райсовета тынупцам. Один для Акко, второй для Мильхэра, а третий… третий… Пойгину предназначается. Сколько раз подходил Пойгин к этому дому, заглядывал в окна, открывал дверь, внутрь заходил и чувствовал, что душа его никак не располагалась к новому очагу. Зато Кайти и во сне бредила этим домом. Ах, Кайти, Кайти, ну чем тебе не нравится родная яранга? Не так давно и поставил её Пойгин, на самом хорошем месте в Тынупе. Но не это главное. А что?

Пойгин всматривается в жилища Тынупа, напряжённо морщит лоб: что же всё-таки главное? Привычка, наверное. В яранге всё знакомо с детства, даже дымок от костра, шкуры, пропитанные дымом, пахнут по-особенному; и жить без этого запаха – это всё равно что воду пить во сне – никогда не утолишь жажду.

А Кайти ходит к дому по нескольку раз в день, умоляюще смотрит на Пойгина, ждёт, когда он переборет себя. Пожалуй, надо перебороть, именно ради Кайти. Когда она рассказывает, каким чистым будет их дом, то вся будто светится и слова такие находит, что их можно назвать по праву говорениями. Да, надо вселяться в новый очаг, надо порадовать Кайти.

Чугунов закрыл книжицу, дотронулся до плеча Пойгина:

– О чём размечтался? Очнись. Я, кажется, понял главную причину, почему глохнет мотор. Необходимо жиклёр поточней отрегулировать. Вот смотри, как это делается…

Увлечённый постижением мотора, Чугунов только сейчас заметил, как далеко унесло байдару.

– Ого! Того и гляди, у Северного полюса очутимся.

Ну и попыхтим на вёслах против ветра, если мотор не заведётся.

Однако мотор завёлся. Когда он взревел, Пойгин по-отечески прижал голову Тильмытиля к своей груди и сказал:

– Учись и ты понимать этого железного идола – у тебя рассудок, достойный рассудка твоего отца, ты сможешь.

Тильмытиль заулыбался, потом важно приосанился, щуря глаза от встречного ветра.

– Ну, капитан, бери власть на корабле в свои руки. Одним словом, рули сам.

Пойгин пересел на корму, взялся за ручку мотора. Огнедышащий головастый идол дрожал от избытка яростной силы, и эта дрожь передавалась через руку к самому сердцу Пойгина: вот такая же сила бушует и в нём, и потому он всё сможет и всё одолеет, даже тайну немоговорящих вестей. Вот однажды проснётся что-то необыкновенное, и Пойгин поймёт, что тайна постигнута, рассудок его пробился в неведомое, как свет Элькэп-енэр пробивается в земной мир через облака и туманы.