Читаем Бельтенеброс полностью

Промелькнула мысль: «Это уже было». Так бывает, когда видишь сон и вдруг начинают повторяться детали из другого сна; так бывает, когда совокупность случайностей подводит нас к внезапно всплывающему смутному воспоминанию, не желающему проясняться. Серые широкие улицы Мадрида, холодный зимний день с рано наступившими сумерками, мужчина, который шагает впереди меня, хорошо зная, что я иду по его следам, только это не Андраде, а Вальтер — беглец из прошлого, отделенного от этой минуты долгими годами, мертвец без лица и без имени, которого я оставил лежать под фабричной стеной на южной окраине города. Однако мертвые возвращаются, и возвращаются они с еще большей настойчивостью, чем живые, такие же упорные и верные, как души в чистилище, поминаемые в вечерних молитвах; мертвые возвращаются, натягивают на призрачные головы маски с лицами живых и неторопливо гуляют по памятным для них местам из прошлого, словно те, кто только что вернулся в город после долгого в нем отсутствия и теперь притворяется, что разглядывает витрины, удивляясь, как много стало автомобилей на улицах, намного больше, чем было когда-то, и приходится останавливаться и опасливо озираться, переходя улицу. Андраде перешел дорогу и тут же обернулся, словно опасаясь меня потерять, а потом направился по улице Аточа вверх, бросая по сторонам быстрые взгляды: от рынка Антона Мартина то и дело выруливали полицейские фургоны с проблесковыми маячками — серые автозаки с зарешеченными окошками, в точности такие же, как тот, из которого однажды ночью, с Пуэрта-дель-Соль, ему удалось убежать. Меня охватило чувство, будто я у него в голове, и теперь, когда я увидел его наконец своими глазами после бесконечно долгих попыток вообразить, отчаяние этого человека сделалось частью моей жизни, и моя жалость к нему превзошла ту жалость, что я когда-либо допускал по отношению к самому себе. Мысленно я умолял его остановиться и вместе с тем хвалил за то, что он не бросился бежать, не стал возбуждать к себе внимания полицейских. Мы шли по улице вверх, прижимаясь к сумрачным порталам и тавернам, из дверей которых вырывались клубы горячего пара и запахи жареного, шли среди прохожих, не останавливающих на нас взглядов, шли, связанные общей неторопливостью и отчуждением, и когда он оборачивался, мне казалось, что я беседую с ним и он слышит мои слова, потому что никто, кроме него, не мог бы их услышать и понять в опустевшем городе. «Я знаю, кто ты, — думал я, — я знаю, что тебе пришлось пережить и чего ты лишился — твоей жизни и твоей страны, биографии, принесенной в жертву никому не нужному геройству, за которое никто и никогда не скажет тебе спасибо, твоей страсти и призраков, пробужденных ею к жизни, и мне безразлично, что ты продал себя, потому что отданное тобой неизмеримо более ценно, чем то, что ты ожидал получить и чего тебе никто не отдаст». Я шел за ним, замирая, когда он вдруг останавливался, странным образом заинтересовавшись витриной магазина велосипедов, — одинокий, озябший, склоняя голову и обращая на меня взгляд из такой близкой мне дали одиночества. Внезапно он свернул влево и пропал. Я тоже свернул и немало удивился, оказавшись вдруг в пассаже Доре. Андраде смотрел на меня с другого его конца, от мясного прилавка, где уже зажглись огни. Здесь пахло рыбой и требухой, ноги скользили по сырому полу. И пока моя воля принуждала меня идти за Андраде, своевольная память сама собой воскрешала все, что меня окружало: и кинотеатр, и мясные лавки, и едва ли не потаенные бакалейные магазинчики, и брусчатку улиц. Мадрид обернулся вдруг провинциальным городом, безлюдным и меланхоличным, на углах которого я читал давно позабытые названия — имена из другой жизни, из кипящего хаоса юности и войны.