Незаметно для себя самого я так далеко отошел от терминала, что оказался в нескольких шагах от шоссе. Фонари над деревьями просвечивали сквозь пелену косого дождя, выхватывая мелькавшие лица водителей, едущих в невидимый для меня город. Мои ботинки монотонно поскрипывали по мокрой траве и гравию, как деревянный корпус судна. Чтобы отвести душу, я позволил себе выплеск раздражения и ярости, швырнув в кусты испанский журнал, которому не суждено было сыграть роль условного знака. Только тогда я заметил, что чемоданчик — на самом деле он скорее походил на портфель-дипломат с металлическими уголками и кодовым замком — легче, чем обычно, но у меня не было ни малейшего желания ломать голову ни над его содержимым, ни над тем, с какой стати мне пришлось проехать пол-Европы, чтобы доставить его сюда. В юности такого рода загадки гарантировали мне, как правило, долгие бессонные ночи и краткие минуты холодного пота в коридорах таможни. Я прикинул на руке вес чемоданчика и подавил желание вышвырнуть и его, позволив себе не знать, куда именно, после чего вернуться в Милан полуночным рейсом, никогда больше не отвечать на неурочные телефонные звонки и возвращать полученные из Парижа открытки отправителю. Я ничем не был им обязан и не намеревался предъявлять им каких бы то ни было претензий, даже по поводу своего времени, потраченного на их конспиративные фантасмагории и сведение счетов. Возле шоссе ветер стал холоднее, под сеющим мелким дождиком у меня закоченели уже и руки, и лицо. Когда я вернулся к аэровокзалу, меня поразило, что в здании терминала нет ни единого огонька и светится только контрольная вышка. Может, меня обманули, не имея на то злого умысла, и никакой самолет не полетит в Милан? В этот момент мимо меня скользнул автомобиль с выключенными фарами, вынырнув из тьмы удлинившейся тенью дерева. Этой машины я здесь не видел, поэтому не мог взять в толк, откуда она появилась. «Сеньор, — услышал я обращенные ко мне слова, — такси заказывали?» Я ответил утвердительно, сел в машину, потирая руки, и раньше, чем успел придумать, куда бы мне отправиться, вдруг понял, что звучный язык водителя — не что иное, как суровый испанский моей юности.

<p>2</p>

Воротник плаща промок, горло побаливало, провозвестником жара бился внутренний голос, убеждая меня не садиться в эту машину, не позволить себя увезти; он настойчиво шептал, что еще не поздно велеть водителю отвезти меня обратно в аэропорт, не поздно вернуться под неверную защиту самолета, лопасти пропеллеров которого поблескивали, подрагивая, словно готовились к секретному вылету в военную пору. Однако я все так же сидел на заднем сиденье, ни слова не говоря, и глядел сквозь стекло на темные улицы, на углы безлюдных кварталов и янтарные огни светофоров, мигающих ни для кого. Город не отличался от любого другого города Англии или Франции, от тех городов, которые с наступлением ночи отдают свои улицы в полное распоряжение автомобилистам, и те, приехав откуда-то издалека, пулей проносятся по ним, их даже не замечая. С потаенной злостью я принялся размышлять о скрытой за деревянными ставнями жизни, о желтых и охристых фасадах. Как-то раз мне уже довелось видеть такие улицы ночью: давным-давно, в ненастную ночь поражения, мужчины, похожие на бездомных бродяг, в беретах и балаклавах, закутанные в одеяла, проходили мимо жандармов, а те осыпали их французскими ругательствами, обыскивали, изымая оружие, а заодно и портсигары. А они, то есть мы, месили ногами грязный снег в колеях проехавших грузовиков, и все окна и двери домов единой волной закрывались перед нами, будто само наше приближение и взгляд, брошенный на улицу, на нас, могли инфицировать обитателей домов бациллой поражения. Разумеется, они не спали, они бодрствовали, они настороженно бдели за плотно закрытыми ставнями, прислушиваясь к глухим шагам военных сапог, к стуку конских копыт.