Коротая время, я одевался перед зеркальной створкой шкафа. В нервном ожидании отсчитывал минуты, оставшиеся позади, и отмерял те, что еще оставались, словно перекладывал из кучки в кучку монеты тающего на глазах сокровища. Каждый раз, когда я слышал, что под окном затихает мотор автомобиля, я выходил на балкон, однако всякий раз к маркизе над входом в отель направлялась не она. Город, открываясь сверху, не был похож на испанский: выстроившиеся в ряд деревья уходят в серую даль, над белыми зданиями плещется интернационал флагов. Задернув шторы, я включил ночник. В сумраке рокот города за окном только подчеркивал тишину. Я уже видел ее мысленным взором: как она едет сюда, со свежим макияжем, сигаретой в руке, ее профиль за стеклом авто, и она смотрит, как бегут назад деревья и улицы фантастического Мадрида, злобно и презрительно гадает, каким окажется тот мужчина, который будет сжимать ее в своих объятиях всего через несколько минут. Я воображал ее быстрые шаги по тротуару — она спешит укрыться от дождя, — и как стук ее каблучков по мраморным ступеням разойдется эхом, а затем стихнет на красных коврах в холле. На этот раз я не дам ей уйти, не выпытав, кто она, почему взяла себе имя Ребеки Осорио и причесывается так же, как та. Чтобы позабыть, сперва необходимо узнать; чтобы избавиться от умопомрачительного яда желания, вначале нужно удовлетворить его — полностью, до предела, и только после этого уехать навсегда и больше не возвращаться, не вспоминать. Но я уже не был так уверен, что не чем иным, как страстным желанием, была моя потребность коснуться руками тени, и когда я наконец понял, что она приближается, когда распахнул перед ней дверь и увидел ее, застывшую на пороге, то вдруг содрогнулся от холода и пустоты, от горького раскаяния, что вызвал ее и что уже не полечу вечерним рейсом в Лондон. Сначала она не имела возможности видеть мое лицо, поскольку я стоял спиной к свету, а когда она сделала несколько шагов вперед, узнала меня и попыталась развернуться и уйти, то было слишком поздно — я уже успел закрыть за ней дверь. Она не казалась чрезмерно удивленной, не испугалась, не возмутилась. Просто стояла и смотрела на меня в этом гостиничном номере, точно так же, как могла бы находиться сейчас в любом другом месте — там, где часами ждет вызова по телефону, или на сцене ночного клуба «Табу» в перекрестии двух голубых лучей, что выламывают ее высокую фигуру из времени и пространства; как будто она никогда не имела отношения ни к какому месту и ни к какому взгляду, не принадлежала никому, даже себе самой.

<p>12</p>

Мы все еще стояли лицом к лицу, и между нами, казалось, разверзлась пропасть одиночества и бесконечной дали, и синева ее глаз — свет недоступной для меня страны. На плечах у нее лежала шаль, а когда девушка ее скинула, то стало видно, как из пышной юбки, подобно пестику в венчике цветка, вырастает ее талия. Кожу ее нельзя было назвать бледной, она была попросту белой — такой экзальтированной белизны, что приковывала взгляд и завораживала еще сильнее в контрасте с черным платьем. Не снежно-белая и чуть розоватая кожа северянок, нет, — ее кожа ослепляла недвусмысленным намеком на тело, нагота которого предсказывалась этой белизной, словно пророчеством грядущей погибели. Я смотрел, как она стоит передо мной, смотрел на белую кожу, румяные скулы, на эти волосы — черные, как платье, на синеву ее стаз — синеву моря и неба, на веки, чуть темнее тоном, подчеркивающие на этом лице суровую убежденность страдания. Я понимал, что теперь смотрю на нее не как раньше, а по-новому, как смотреть никому не позволено, и старался выучить наизусть не только черты лица и линию от шеи и обнаженных ключиц до горизонтальной кромки выреза, но и подрагивание кожи, обтягивающей кости, и глубину ее глаз, и беззащитность, и гордость ее души. Так одевались и так взирали героини романов Ребеки Осорио, однако эта девушка слишком юна, чтобы сходство могло достигнуть полноты. Я все понял в тот миг, когда увидел ее улыбку: когда она протягивала мне бокал, намереваясь накачать меня снотворным, а Андраде ждал внизу, возле подъезда, нарезая круги, чтобы согреться, и время от времени поглядывая на освещенное окно, словно верный стражник или ревнивый любовник.

— Он уехал, — сказала она. — Сегодня утром. И теперь ни вам, ни кому-то другому настигнуть его не удастся.