Читаем Бельтенеброс полностью

В магазин он пришел явно не в первый раз. Он смотрел на вещи вокруг себя, будто сверяя их с каким-то списком, желая удостовериться, что каждая из них занимает изначально предназначенное ей место. Я испугался, что он сейчас хватится карбидной лампы — после стольких минут на весу в моей вытянутой руке весила она, казалось, тонну. Было что-то очень странное в его облике и в том, как он обращается с фонарем. Он поворачивал его вроде как случайно: мог оставить на прилавке и встать к свету спиной, а когда поворачивался к нему лицом, я с содроганием начинал подозревать, что он видит меня сквозь занавеску. Прикуривая сигарету, он отряхивал с лацканов пиджака пепел предыдущей, окурок которой только что уронил на пол. Лицо его, на краткие секунды высвеченное огоньком зажигалки, кривилось в буддийской улыбке. Он снова сел, на этот раз ко мне спиной, и выключил фонарь. У меня снова мелькнула мысль о человеке, скучающем в зале ожидания. Я услышал, как хлопнули дверцы машины, и понял, что он пришел сюда ради этого: он ждал, и ждать предпочитал во тьме.

Зазвучали шаги: на первом этаже, потом по металлическим ступенькам винтовой лестницы. Толстяк внезапно включил фонарь, и луч с необычайной точностью высветил лицо вошедшего — желтую, словно отрезанную пятном света, голову

— Я привез ее, — произнесла голова, улыбаясь широким красным ртом.

— Пусть поднимется, — голос сидящего спиной ко мне мужчины прозвучал порождением сырой непроглядной тьмы и тут же угас, лишенный интонаций и красок. Но ведь могло быть и так, что, поскольку я не имел возможности пошевелиться и должен был максимально, до предела задерживать дыхание, словно под водой, я начинал уже воспринимать все происходящее сквозь мерцание галлюцинации, преображавшей голоса и лица не меньше, чем слишком медленный граммофон искажает знакомую мелодию, и та начинает звучать странно, почти угрожающе. Ощущение чего-то знакомого все больше усиливалось, как и необъяснимость происходящего: однажды я здесь уже был, эти люди были мне вроде как знакомы, и я даже знал, что будет, когда желтое лицо вновь покажется над винтовой лестницей. Услышал я и другие шаги, вместе с голосами, перешептывающимися внизу. Фонарь освещал пустоту, круглое пятно света лежало на полу. Затем он погас, но на долю секунды в свете его промелькнуло женское лицо.

Я стиснул зубы и крепко зажмурился, чтобы давление, плющившее мне виски, не лишило меня сознания. Я как будто оказался на дне глубокого колодца, наполненного густой и темной жидкостью. Теперь, в силу какого-то невообразимого обострения слуха, я воспринимал два разных дыхания, одно против другого, и каждое из них — плотно окруженное шорохами тьмы, скрипом половиц под тяжестью двух тел, шуршанием древоточцев, потрескиванием одряхлевшего каркаса здания. Мужчина громко сопел, продавливая тяжелым телом пружинный матрас кровати. Женщине было страшно, и я своим придушенным горлом чувствовал крик, который так и не смог вырваться из ее глотки. И я почти что видел ее лицо, освещенное горящим концом сигареты.

— Кто здесь? — произнесла она, и я вздрогнул, словно вопрос был обращен ко мне.

— Стало быть, он ушел. — Голос мужчины зазвучал не сразу и на вопрос не ответил. — Но ушел недавно.

— Кто это? — Я слышал, что женщина сделала несколько шагов вперед и остановилась, задыхаясь от страха. — Кто здесь?

— Тебе не нужно этого знать, — сказал мужчина. — Подойди ближе. Не бойся.

— Я ничего не вижу, — женщина сделала еще пару шагов, касаясь подошвами сапожек деревянного пола. Эти тихие касания смешивались со звуком ее дыхания. — Почему вы не включаете свет?

— Нет необходимости. Ты ведь уже знаешь, где я. Здесь, где лежал он. Представь себе, что ты пришла его навестить. Протяни руку. Еще немного. Вот так. Позволь тебя проводить. Еще ближе. Не стой, садись. Что же ты дрожишь. Да у тебя и ладони холодные. Нет, не уходи, останься здесь. Ничего я тебе не сделаю. И спрашивать ни о чем не стану.