Автомобиль в очередной раз покинул центр города, окутанные туманом берега реки, и теперь углубился в серые, безликие кварталы, куда еще не добрался снегопад. Не понимая, где это было и когда, я неожиданно припомнил иную страну и другую, очень далекую, ночь, когда проезжал по таким же улицам — пустынным и чистым, без городских указателей, столь же несовместимым с присутствием человека или его волей, как и просторы Антарктиды.

— Мы почти на месте, — оживился Луке и тронул водителя за плечо, показывая на более яркий огонек в конце улицы.

Это был район малоэтажной застройки, с домами цвета охры: наверное, одно из предместий, которыми город прирос не так давно, где был другим даже воздух — здесь пахло мокрым асфальтом и молодыми деревцами. Выйдя из машины, я ощутил прежний холод и услышал доносящийся откуда-то гомон голосов и звуки музыки. Машина остановилась возле какого-то большого строения — то ли дома, то ли гаража, над дверью которого светилась вывеска: большие желтые буквы и два скрещенных флага — красный и государственный итальянский. Изнутри доносился высокий маслянистый мужской голос — певец, едва не кусая микрофон, исполнял знойную тропическую песню. «Бухта», — почти с благодарностью подумал я. Казалось, что зима осталась на расстоянии шага, за порогом, по ту сторону приоткрытой двери, и что как только мы ступим на светлую тропу, протянувшуюся от входа по булыжной мостовой, то тут же окажемся в другой ночи, намного более теплой, с нарисованным морем и буйной растительностью, в киностудии под жарким, словно солнце, сиянием софитов, в другом, параллельно существующем настоящем. Когда вслед за Луке я вошел в эту дверь, то услышал тягучее звучание аккордеона, аплодисменты и женский смех.

<p>4</p>

То, что издалека показалось мне степенным загородным домом в окружении сада, на самом деле представляло собой одно из помнящих лучшие времена итальянских палаццо, где на первом этаже обычно оборудуют просторные столярные мастерские или открывают магазины. На первом этаже, сразу от входа направо, за сдвижной ширмой гремела вечеринка, и оттуда, через неплотно закрытую дверь, с лучом света выплескивалась мелодия. Голоса и горячие музыкальные ритмы стихали по мере того, как я все выше поднимался по винтовой мраморной лестнице, следуя за Луке, оглядывая по пути гостиные, непонятного назначения кабинеты, бильярдную, где низко висящие над столами лампы заливали желтым светом зеленое сукно столов, порождая иллюзию полупрозрачной стоячей воды. Во второй раз за ту ночь мои представления о пространстве оказались несостоятельны: как только я пришел к выводу, что мы уже далеко от вечеринки и музыки, где-то открылась дверь и музыка внезапно вернулась. Теперь это было что-то очень быстрое в сопровождении дружных хлопков и перестука каблуков. Но комната, куда я вошел, была погружена в непроницаемую тишину, будто оборудованная звукоизоляцией. На уровне пола было расположено полукруглое окошко. Некий мужчина, присев на корточки, не отрываясь смотрел через него: окно выходило в танцевальный зал, под самым его потолком. Помещение, в котором я оказался, было довольно большим, но странно обставленным. Серый металлический стол, несколько деревянных стульев, пустая вешалка, письменный стол в стиле тридцатых годов. По ту сторону стола меня ждали двое, однако сидел только один. Третий — тот, кто смотрел в окошко, на мгновение развернулся ко мне и тут же снова уставился в зал, куря сигарету. Освещалась эта комната почти исключительно сквозь это окно, и свет, направленный снизу вверх, придавал всем предметам некое странное измерение: отдаленности или музыкальности. То, что Луке исчез, я заметил не сразу.

— Дарман, — произнес тот, что сидел, и я с большим трудом узнал его голос. — Сколько лет, сколько зим!

— Не так уж и много. — Я остался стоять напротив, ожидая приглашения сесть, но его не последовало. — Полжизни.

Он окинул меня таким взглядом, словно через считаные минуты ему предстояло выдать диагноз о состоянии моего здоровья. Или степени энтузиазма. Имя его в памяти у меня пока не всплывало, мною же, возможно, и заблокированное. Он откинулся на спинку стула, массируя двумя пальцами веки, а когда покрасневшие глаза за стеклами очков снова открылись, то мое присутствие вроде как стало для него сюрпризом.

— Меня уверяли, что ты не появишься, — сказал он. — Что не захочешь усложнять себе жизнь. Понимаю тебя: мы уже не молоды, Дарман. Но я знал, что ты приедешь.

— Я не приехал. Меня привезли.

Наконец-то я вспомнил его имя: Берналь. После войны я встречался с ним раза два или три, и каждый — в местах, похожих на это: в полузаброшенных конторах или квартирах. С течением времени статус его в рамках неведомой мне тайной иерархии непрестанно повышался: теперь он обладал уже исключительным правом сидеть в присутствии других, и это обстоятельство придавало нашей встрече статус аудиенции.