– С тобой, Стрельников, в свое время расправится тот, кто тебя создал. Не я. Я свой урок усвоил, высший промысел не обхитрить. Наверное, даже если бы я стрелял в тебя в упор, то чертова пуля пролетела бы мимо. У каждого свой срок и своя обязательная программа. И то и другое определено не нами, и не мы, простые смертные, можем этот замысел переиначить. Мы можем лишь постигать то, что должно, либо возвращаться к началу. Если вы, такие, как ты, существуете, то, наверное, зачем-то это нужно. В конце концов, все мы, так или иначе, играем какую-то роль в жизнях тех, с кем пересекает нас судьба, или карма, если хотите. Все мы друг для друга либо учителя, либо мучители, спасители или каратели. А иногда просто исполнители чьего-то высшего приговора, о чем сами не ведаем. И, возможно, приговор этот заключается не в возмездии, а в освобождении. Вот ты с Чоэпэлом и парой слов не обмолвился, а сыграл самую важную роль в его судьбе. Слабое утешение, но, может быть, и Семену этот срок был предначертан, а я лишь случайно выбранное орудие?

Роднянский замолчал, осекся. Он уже не смотрел на Стрельникова, а вглядывался куда-то в темноту. Да и говорил теперь, казалось, сам с собой.

– Ужасно банальные вещи говорю я на пороге смерти, – снова начал он и даже усмехнулся. – Вот уж, действительно, стоило ли на профессора выучиваться, чтобы закончить жизнь с таким простейшим монологом. Хотя, возможно, так и должно быть, чтобы в конце земного пути с обжигающей ясностью осознавать самые простые, примитивные истины. Простые настолько, что всю жизнь на них и внимания не обращаешь, потому что ищешь знания более достойного твоего выдающегося ума. И вся твоя жизнь, долгая, мучительная, дается лишь для того, чтобы вернуться к азам, примитивным, как горчичное зерно, и все же понять и прочувствовать их по-настоящему.

– Мне будет не хватать ваших долгих философских монологов, Анатолий Степанович. Не вдаваясь в дискуссии, замечу коротенько, что это вы, малахольные, исполняете чью-то волю, а я вершу свою.

– Ты в этом уверен?

– Конечно уверен. Этим и отличается избранный от простого смертного – правом вершить судьбы. Роднянский, вы слишком драматизируете жизнь и смерть. Люди плодятся, как тараканы, имя им – легион.

– А ты, значит, особенный? Не слишком ли значительную роль ты себе отвел? Ведь я не ошибся – эти две души, по-твоему, недостаточная плата, чтобы открыть вход в Олмолунгринг? Ты же уверен, что кровожадным бонским духам нужна более значимая жертва, царское подношение – сотни, тысячи людей?

Стрельников молчал, но в лице его что-то неуловимо изменилось. Было похоже, что пламенные речи Роднянского перестали его забавлять. Он снова взялся за рукоять пистолета.

– Ну вот что, профессор… – заговорил он серьезно, без иронии. – Мне кажется, мы тратим слишком много драгоценного времени на словоблудие. Исключительно из уважения к вашим непокорным сединам я предлагаю вам выбор. Вы можете пройти наш маршрут до конца, но молча, или навсегда остаться на этом самом месте…

– Да ты совсем рехнулся, что ли? – Погодин резко встал, намереваясь выхватить у Стрельникова пистолет и как следует тряхнуть за грудки.

Но Владимир Сергеевич, похоже, ожидал такого поворота событий. Резкое движение не застало его врасплох, не вынудило отшатнуться. Он просто размахнулся и с оттягом двинул Мирославу по скуле рукой, в которой была зажата рукоять «Беретты». На секунду Погодину показалось, что голова его лопнула и из разломов черепа вырвался наружу ослепительно белый свет. А потом наступили темнота и безвременье. Последнее, что он услышал, проваливаясь в забытье, были слова Стрельникова: «Ну, и где этот чертов Лама?»

Глава 18

Света бросилась прочь из квартиры в чем была – в топе на тонких бретелях, свободных домашних брюках из тонкой, летящей ткани, с распущенными волосами, которые разлетелись от сквозняка в проеме двери, как крылья испуганной птицы. Все, что она успела прихватить, – сумочку и связку ключей. «Лимитчица… Вот сука!»

Дверь подъезда распахнулась, с грохотом ударившись о металлические перила, стиснутый в пальцах брелок сигнализации жалобно запищал и осекся. Двери машины не разблокировались с первой попытки – вытянув перед собой руку с брелоком, Света стремительно двигалась к «Мазде» таким твердым, размашистым шагом и с таким перекошенным выражением лица, что походила на киллера, который спешит к подбитой жертве, чтобы сделать контрольный выстрел в голову. Справившись с блокировкой, усевшись в салон, она в сердцах двинула по рулю, и машина взвыла как раненый зверь, распугав голубей на газоне.