Читаем Беллона полностью

Должно быть, это очень больно, страшно и неприятно. Я знаю, это ждет всех людей. Всех без исключения. Наша мама часто, выразительно глядя на папу, тихо говорит ему: "Фридрих, когда я умру, не обижай девочек. Помогай им материально". Папа вздрагивает. Его плечи поднимаются. Голова запрокидывается. Он проводит ладонью по вечно жирным волосам. Цедит сквозь желтые от табака зубы: "Брось, Франциска. Ты переживешь меня. Ты нас всех переживешь". А мама опускает голову низко, так низко, что ее подбородок касается яремной ямки и в ней -- золотой птичьей лапки крестика на тонкой золотой цепочке. Крестик и цепочку папа сам купил у ювелира Цвайгера и подарил маме на день рожденья.

Подарил. А мне никогда и ничего не дарил.

"На елочке, на елочке горите, свечи, ярко! Нам Николаус, нам Николаус подарит всем подарки!"

Санкт Николаус, сгинь, пропади. Пошел вон, Николаус. У тебя для меня ведь все равно ничего нет.

Поэтому я не ставлю свой башмак к камину. Башмак Ильзе и изящная туфелька кокетки Гретль -- уже там, на мраморной полке над жаркими поленьями. Дрова трещат, хворост трещит, вспыхивают искры. Фрида подходит к камину и ворошит кочергой головни. На елке трещат свечи. Когда свечки прогорят, когда выгорит весь фитиль, Фрида подойдет и соберет огарки в смешную, в виде сердечка, корзину. И покосится на меня, и скажет, поджав губы: что это вы, барышня, делаете одна в гостиной, в кресле, в ночной рубашке? Все семейство Браун спит! А вы тут мерзнете! Негоже.

И я сама увижу, прекрасно, превосходно увижу, как живая Фрида, вместо какого-то там игрушечного, из ваты и марли, Николауса, наклонится над камином и украдкой, воровато засунет сначала в большой башмак, потом в маленькую туфлю два свертка. Хрустнет бумага. Не бойся, Фрида, не косись угрюмо. Я бумагу не разверну. Я не подсмотрю, что там лежит. Мне на это наплевать. Я сама себе госпожа. Я сама себе куплю подарок. Накоплю денежек в фарфоровой хрюшке-копилке и куплю. Я уже присмотрела. В лавке у Цвайгера. Колье, в нем стекляшки, ну точь-в-точь алмазы. Господин Цвайгер говорит: это колье абсолютная копия того колье, что сверкало на нежной шейке русской принцессы Анастасии, невинно убиенной в 1918 году. В восемнадцатом году мне исполнилось шесть лет, и ко мне впервые пришла учительница музыки, и стала учить меня играть на пианино. А я расплакалась, кричала: не хочу! - потому что у меня ничего не получалось, ни гаммы, ни аккорды, ни арпеджио, и пальцы мои не гнулись, а крючились, и ноги мерзли на маленькой скамеечке, и слезы заливали красное лицо, я видела себя в зеркале, какая я противная уродка. И учительница больно ударила меня нотами по рукам, и седые букли у нее за ушами презрительно дрогнули. И папа закричал: ослица, бездарность! А мама закричала: фрау Гольдбах, не бейте дитя!

Куплю колье и буду в нем щеголять, как убитая принцесса Анастасия. Ильзе сказала: в Европе появилось несколько Анастасий, одна в Германии, одна в Англии и одна во Франции. И каждая утверждает, что именно она и есть русская принцесса. Умерла и воскресла. Как наш Господь, ха-ха.

То, что смог когда-то Господь, не сможет повторить ни один человек.

Дом молчит. Люди в нем спят. Эти люди -- моя семья. Люблю ли я ее? Так. Подумаем. Мама Франциска -- раз. Я ей завидую. Тому, что она весело ходит на лыжах и никогда меня с собой покататься не берет. Тому, что она не убирается дома и никогда не готовит еду. Завидую ее украшениям, они лежат в двух тяжелых шкатулках и еще на полочке близ трюмо. И тому, что она беленькая, хорошенькая и для своих лет молодая, так все говорят. Папа Фридрих -- два. Я боюсь его. Очень боюсь. Он твердый, как кремень, шершавый, как наждак, и злой как перец. Об него можно пораниться, если неосторожно подойти к нему. Сестры? Старшая хитрюга, младшая гордячка. Старшая лижется и на пузе ползет; младшая копытом бьет и в руки не дается. Я не знаю, как с ними обращаться. Я не знаю, кто я такая для них.

Кто ты такая, Ева Анна Паула Браун? Пустое место? Или ты все-таки живая девочка?

Холодно. В гостиной все холоднее. Дверь в спальню родителей плотно закрыта. Оттуда веет ледяной тишиной. Я знаю, что мужчины спят с женщинами. И мой папа должен спать с моей мамой. Это значит -- она должна раскинуть перед ним ноги, а он должен лечь на нее и целовать ее. Так рассказывали мне девочки в школе. И показывали неприличные картинки. Хихикали, закрывая рты рукой. Я одна не хихикала. Я сказала: а откуда тогда вы все появились?

И они замолчали.

Тишина наваливается, обнимает. Сижу, оглохнув от тишины, как в ватном одеяле. В густой тишине тает робкий, тревожный звон часов. Два удара. Два часа. Два часа ночи. Я сижу одна в гостиной, в глубоком, как бочка, кресле. Натянула сорочку на голые пятки. Дрожу. Если сейчас встанет отец и пройдет в уборную и увидит меня, он взорвется как бомба. Тогда мне несдобровать. Он исхлещет меня по щекам. Но они с мамой ночью в уборную не встают. У них под широкой, как плот, кроватью стоят две фарфоровые ночные вазы.