Читаем Белая полоса полностью

Относительно эпизода организации банды я дал детальные, последовательные и объёмные показания, что я не только не являюсь организатором наряду с Макаровым и указанными в приговоре лицами, а напротив, являюсь потерпевшим от действий Макарова и указанных лиц, через которых фирма «Топ-Сервис» и я лично, как один из её учредителей, с 1994 года платили Макарову дань.

Кроме того, я собственноручно поправил в протоколе те места, где следователь Дручинин писал «крыша», а я говорил «дань», а также ответил на вопросы адвоката о применении ко мне пыток и избиений. Однако медосвидетельствование мне так и не было назначено и произведено, хотя шишки от ударов по голове в качестве жировиков находятся у меня на затылке и по сей день.

В камере я рассказал Ракову, что, когда я говорил следователю слово «дань», то он писал в протоколе «крыша»; я снова говорил «дань», а он снова писал «крыша».

— Это именно та ситуация, — сказал Раков, — когда одно слово ломает всё дело.

«А мне — жизнь», — подумал тогда я.

— Вот и стой на своём: у них против тебя ничего нет.

Раков в свою очередь рассказал мне, что он сегодня был у адвоката и там через открытое окно подслушал, как в соседней комнате оперативники говорили обо мне. А потом они начали говорить о стартёре в машине, стоявшей под окном, который один из оперóв никак не может поменять. Раков сказал, что зэк в тюрьме должен слушать и запоминать всё, а позднее правильно использовать эту информацию. Поэтому, когда в следующий раз меня вывели на допрос и после ухода адвоката меня посетили оперá, а потом Полищук попросил Сашу-Лома подвезти его, я спросил у Александра Николаевича (так звали Сашу-Лома по имени-отчеству), отремонтировал ли он свой стартёр.

— Откуда ты знаешь? — спросил он.

Я ответил, что человек, которого, мол, вы ко мне подсадили, тут вам рассказывает про меня, а мне в камере — про вас.

— Я к тебе никого не сажал! — сказал Саша-Лом.

На следующий день я попросил адвоката, чтобы он уходил только после того, как меня уведут в камеру.

После того как меня приводили после допросов в камеру, кто-то постоянно до отбоя долбил бутылкой (как сказал Раков) в дверную стену. Раков утверждал, что в камере становится невозможно находиться. А от меня идёт жар, как от раскалённой печки. Когда я в этот раз вернулся в камеру, Ракова там уже не было. А меня на следующий день посадили в другую — туда, где было три человека. Правда, потом, пару месяцев спустя я ещё раз встретился с Раковым. Он заехал на один день (в камере было много народу) и написал мне на листочке, что сам попросился ко мне и заверил начальника, что у нас всё в порядке. Он сказал, что я неправильно сделал, что выставил его из камеры, однако он на меня не обижается, ибо знает, что я попал в заключение первый раз. Кроме того, он сказал, что вреда мне никакого не сделал, а, может быть, даже принёс некоторую пользу, и знает, что меня скоро выпустят, потому что судить меня не за что. Ещё он сказал, что сразу сидел с моим приятелем Чопенко, которому, так же, как и мне, дали двенадцать суток и которому он, Раков, подарил красивую пепельницу из хлеба и ещё много чего сделал хорошего. Только сразу об этом мне сказать не мог. А ещё он рассказал, что Наташа — жена Чопенко — носила своему мужу передачи, которые ему разрешили, и что Чопенко написал ему записку на 300 долларов, чтобы Наташа отдала данную сумму предъявителю этой записки. Раков сказал, что его увозят на лагерь, и попросил меня написать ему такую же записку на 300 долларов. Я сказал, что ничего писать не буду, чтобы потом это не оказалось платой за заказ. Однако номер телефона Оли я ему дам и предупрежу адвоката, чтобы она отдала ему деньги. На следующий день Ракова увезли.

Адвокат теперь уходил только после того, как меня уводили в камеру. Один раз пришёл Полищук и принёс кулёк от моей мамы, в котором были помидоры и что-то ещё из еды, а также летняя рубашка, спортивные брюки, пара носков и нижнее бельё.

— Вот видишь — я тебе передачи ношу, а ты говоришь, что я тебя бил!

— Я говорю, как есть, — сказал я, — а передачу могу не брать.

— Нет-нет, — сказал Полищук, — это от твоей мамы.

Помидоры были помыты, что-то было завёрнуто в полотенце, вещи были надушены.

Мне вновь было предъявлено обвинение, к которому были добавлены ещё эпизоды — нанесение телесных повреждений, грабежи, нападения из мести и другие, — которые выглядели ещё более абсурдными, чем покушения на убийства. Я снова в протоколе допроса указал, что с потерпевшими, за исключением Гирныка, с которым я и Демьяненко разговаривали по просьбе Фиалковского, не знаком, никаких конфликтов и общих дел ни с кем из них не имел. А также повторил свои показания: что я являюсь не организатором банды наряду с Макаровым, а потерпевшим от деятельности последнего, которому я платил дань.

В этот день меня посетил тот самый генерал. Он сказал, что моя позиция ему понятна (ныне с моей позицией совпадает позиция Европейского суда, которым я признан жертвой с выплатой моральной компенсации).