– Как скажешь. Так что с деньгами?

– Либо оставляем все себе, либо ищем новую мышь.

– Первый вариант.

Доехав до дома, я отстегиваю ремень безопасности у деда, а потом хорошенько его трясу. Никакого эффекта. Бью по щекам со всей силы, старик стонет и приоткрывает один глаз.

– Мэри?

Жуть-то какая. Так звали бабушку, а она умерла много лет назад.

– Держись за меня.

Ноги у него подгибаются, идти он совсем не может. Медленно, медленно. Тащу деда в ванную и сгружаю прямо на кафельный пол. Смешиваю перекись водорода с водой.

Его выворачивает. Хоть на что-то веллингфордовские уроки химии сгодились. Уортон бы, интересно, оценил мои познания?

Глава двенадцатая

– Эй, проснись!

Моргаю спросонья.

– Спишь как убитый, – над диваном склонился Филип.

– Убитые не храпят, – морщится Баррон. – Хорошо ты тут все вычистил, я такого порядка отродясь не припомню.

Горло перехватывает, задыхаюсь от ужаса.

Возле кресла, в котором развалился дед, стоит грязное ведро. Его сильно тошнило вчера, но в конце концов он пришел в себя и заснул спокойно, в здравом уме и трезвой памяти. Неужели сейчас ничего не слышит?

– Что вы ему дали? – Я вылезаю из-под пледа.

– С ним все будет в порядке, – обещает Филип. – К утру пройдет.

Дедушка вроде дышит ровно. Один глаз приоткрылся на секунду или только показалось?

– Ты каждый раз психуешь, – бормочет Баррон, – и каждый раз мы убеждаем тебя, что все в порядке. Да что ему будет? Волноваться не о чем.

– Оставь Касселя в покое, семья прежде всего.

– Именно поэтому волноваться и не о чем, – смеется тот. – И старый, и малый – обо всех позаботимся. Поторопись, пацан, Антон ждать не любит.

Что мне остается? Натягиваю джинсы и толстовку.

Они так спокойны, уверены в себе. Мой заторможенный алкоголем и сном мозг работает с трудом. О чем говорит Баррон? Получается, все это происходит не в первый раз? Меня уже забирали вот так, посреди ночи отсюда, а может, даже из общежития, а я не помню ни черта? Только не паниковать. А раньше я спокойно реагировал?

Надеваю ботинки, от страха и прилива адреналина руки так трясутся, что пальцы в перчатки удается засунуть лишь со второй попытки. Как раз завязываю шнурки, когда Филип говорит:

– Проверим-ка твои карманы.

– Что?

– Выверни их, – со вздохом приказывает брат.

Послушно выворачиваю карманы, вспоминая про зашитые под кожу маленькие черные камешки. Филип прощупывает швы, обыскивает меня с ног до головы. Руки непроизвольно сжимаются в кулаки. Едва сдерживаюсь, чтобы не ударить его со всей силы.

– Что-то потерял? Ищешь мятные леденцы?

– Просто нам надо знать, что у тебя есть.

От возбуждения я полностью проснулся и не чувствую никакой усталости, только злость.

Баррон протягивает руку. Без перчатки.

– Не тронь! – я отшатываюсь.

Забавно, я машинально перешел на шепот, мне даже в голову не приходит закричать или позвать на помощь. «Это семейное дело, не выноси сор из избы», – твердит идиотский внутренний голос.

– Ладно-ладно, – примирительно поднимает руки Баррон, – но это не шутки. Старые воспоминания окончательно вернутся только через несколько минут. Вспомни: мы с тобой на одной стороне, в одной лодке.

Так они уже поработали надо мной, пока я спал. Дышу часто и отрывисто, чтобы справиться с нахлынувшим ужасом. Инстинкт нашептывает: «Немедленно беги отсюда, от них». Вместо этого киваю: нужно выиграть время. Я ведь и понятия не имею, что должен вспомнить.

Баррон надевает перчатки, сгибает и разгибает пальцы. Голые руки… Значит, не Антон ворует воспоминания и не Филип за всем этим стоит, а Баррон. Никто над ним не работал и не стирал ему память, его обычная рассеянность – вовсе не рассеянность. Он забирает воспоминания у других: у меня, у Моры, бог знает у кого еще – и при этом теряет собственные. Из-за отдачи. Почему я думал, что он мастер удачи? Я же не могу припомнить ни одного случая, когда он колдовал, просто знаю, и все, непонятно откуда. И если сконцентрироваться, «знание» начинает расплываться и таять. Подделка.

– Готов?

Ноги едва слушаются. Одно дело подозрения, и совсем другое – смотреть в лицо брату, который только что над тобой поработал. Уговариваю сам себя: «Ты лучший в семье мошенник. Ты замечательно врешь, притворись спокойным, соберись». Но часть меня воет от страха и судорожно мечется в поисках поддельных воспоминаний. Их невозможно отследить, но я не могу остановиться – перебираю в уме последние несколько дней, недель, лет. Где здесь черные дыры? Несовпадения? Что именно Баррон поменял в моей голове? От приступа паники холодеют руки и меня трясет, как в лихорадке.

Спускаемся с крыльца, перед домом припаркован «мерседес» с выключенными фарами, приглушенно урчит мотор, за рулем Антон. Он немного постарел, над верхней губой появился шрам – хорошее дополнение к шрамам на шее.

– Почему так долго?

Антон прикуривает сигарету и выбрасывает спичку в окно. Баррон усаживается рядом со мной на заднее сиденье.

– А куда спешить? Вся ночь впереди. У пацана с утра занятий не будет.