Читаем Белая богиня полностью

В дионисийских мистериях hirco-cervus, козел, был символом возрождения, надежды на бессмертие, и, похоже, когда гиперборейские друиды посетили Фессалию, они узнали в козле, соотнесенном с яблонями, своего собственного бессмертного белого оленя или лань, которые также соотносились с яблонями. Яблоня (ut dicitur) — убежище белой лани. От козла геральдический единорог и единорог средневекового искусства взяли свою бороду. Но христианские мистики относят воинственность греческого козла-единорога из видения Даниила на счет этого когда-то мирного зверя.

В Британии и во Франции белый олень и белая лань не были вытеснены единорогом, они продолжали жить в народной традиции и появлялись в средневековых сказаниях как символы тайны. Король Ричард II считал "лежащего белого оленя" своим символом, и таким образом этот зверь нашел себе путь на вывески британских харчевен. Иногда он носил крест на рогах: в таком виде он явился святому Губерту, покровителю охотников, который преследовал его без отдыха в густом лесу в течение недели, и святому Джулиану Гостеприимному. Вот так Единорог из пустыни и Олень из леса обрели одинаковое мистическое значение, но во время моды на алхимию в начале семнадцатого столетия они разделились как обозначающие соответственно дух и душу. Алхимики были неоплатониками, которые залатали свои философские плащи заплатами полузабытого искусства бардов. В "Книге Ламбспринга", уникальном алхимическом трактате, гравюра изображает оленя и единорога, стоящих рядом в лесу. Текст следующий:

Зверь, чье имя неизвестно, может явиться поэту с головой оленя, увенчанной золотом, телом лошади и хвостом змея. Он из гаэльской поэмы, напечатанной Кармишалем в "Carmina Gadelica" в виде диалога Богини и ее безымянного сына:

Богиня:

Сын:

Сын, очевидно, Бог Убывающего Года, о чем говорят олень, лошадь и змей.

Или Феникс может влететь в круг. Этот Феникс, хотя римляне верили в него (думаю, потому что, по поверью, он появлялся в Оне-Гелиополе столь редко и так ненадолго, что никто не мог заявить с уверенностью, что ничего подобного не происходило), был зверем из календаря. Египтяне не вводили високосного года. Оставшиеся лишними кусочки дня накапливались, пока после 1460 лет (названных годом Сириуса) не составляли целый год. Праздники, которые с течением лет сдвигались все больше и больше (с теми же неудобствами, что испытывают новозеландцы из-за их летнего Рождества), возвращались на свои места, и целый лишний год можно было вписать в хроники. Это становилось поводом для великого праздника, и в Оне-Гелиополе в главном египетском храме Солнца орла с ярким оперением, по-видимому, сжигали заживо с пряностями в гнезде из пальмовых веток в ознаменование такого события.