Читаем Белая береза полностью

Через минуту, взглянув на ворота, Ерофей Кузьмич увидел, что Черня уже висел в петле, слабо подергивая лапами. И тут же он заметил: на пригорке, против двора, возвышался, скрестив руки на широком заду, комендант Квейс. Должно быть, он вышел посмотреть, как выполняется деревней его первый приказ. По одну сторону от Квейса стоял немец-солдат с автоматом у груди, по другую — Ефим Чернявкин, уже без бородки и в новом пиджаке. Он что-то говорил коменданту, кивая на лопуховский двор, вероятно, указывал, где живет староста.

— К нам! — бросил назад Ерофей Кузьмич.

Но Лозневой, растерявшись, не мог тронуться с места. Пока он соображал, в какой угол двора бежать, комендант Квейс в сопровождении своего солдата уже подходил к раскрытой хозяином калитке, печатая на сырой земле следы своих сапог с подковами.

— Старост знает порядок! — сказал Квейс весело, довольный тем, что назначенный им староста точно выполнил его первый приказ, показав тем самым пример всей деревне. — О, мы будем, старост, работат хорошо! Ошен хорошо!

И будто в знак того, что между ним и старостой отныне установились самые приятельские отношения, он даже потрепал Ерофея Кузьмича по плечу:

— Гут, старост! Хорошо!

— Гут, гут, — растерянно поддакнул Ерофей Кузьмич, чувствуя, что Лозневой торчит позади, и стараясь скрыть его за своей спиной.

Но Квейс уже заметил Лозневого.

— Кто он?

Ерофей Кузьмич отступил в сторону от калитки. С радостью заметив, что Ефим Чернявкин скрылся за пригорком, он ответил, стараясь придать голосу как можно больше спокойствия и равнодушия:

— Это? Племяш будет. Немой.

— Не твой? — не понял Квейс. — Шей он ест?

— Он мой, — бледнея, заторопился пояснить Ерофей Кузьмич, — да только немой он.

— Как понимат? Твой ест не твой?

— Немой он! Немой! — Совсем падая духом, Ерофей Кузьмич попытался жестами пояснить, что его "племяш" не может говорить, и только окончательно сбил с толку коменданта.

Так и не поняв, в чем дело, Квейс посчитал, что староста шутит с ним "по-русски", и, добрый от вина, захохотал весело:

— О, старост ест чудак! Гут старост!

— Гут, гут, — приходя в себя, старательно подтвердил Ерофей Кузьмич.

Глазом знатока Квейс осмотрел Черню — он медленно поворачивался животом на запад. Указав на Лозневого, спросил:

— Он вешал, да?

— Он, он, как же!

Лозневой стоял, с усилием сдерживая дрожь.

— Хорошо вешал! — похвалил Квейс. — Я видал. Быстро! Он может вешат ошен хорошо!

Ерофей Кузьмич понял, что беду пронесло, и предложил:

— Господин комендант, пожалуйте в дом! Чем богаты, тем и рады. Шнап этот… есть. Гут шнап!

— О, шнапс! — сказал Квейс и шагнул в калитку.

Поднимаясь на крыльцо, Ерофей Кузьмич увидел над дверью узелок, в котором был завязан стебель петрова креста. Он вздохнул, торопливо прочитал про себя случайный отрывок какой-то молитвы и переступил порог в сенцы.

К полудню все собаки были повешены.

Ольховцы считали, что если есть на дворе собака, — это настоящий двор, а без нее — нежилое, дикое место.

И вдруг собак не стало.

Замерли дворы. Страшно было коротать длинную осеннюю ночь: все казалось, что кто-то стучит в ворота, бродит по двору, лезет в хлев, скребется в сени… Все ольховцы испытывали одно тяжкое чувство: будто они, повесив собак, перестали быть хозяевами своих усадеб, своего двора и всей своей судьбы.

…Дом правления колхоза немцы заняли для комендатуры, а соседний дом уехавших Орешкиных — для жилья. Немцы срубили посреди деревни несколько молодых, тонкоствольных берез, — над деревней сразу поубавилось мягкого радостного света. Из берез немцы приготовили длинные слеги и, не очищая их от бересты, огородили оба дома. Из березовых вершинок был сделан проход до дверей комендатуры, — сразу около них, сгорбясь, защищая лицо от ветра, встал часовой с автоматом.

Что делалось в домах, где поселились немцы, никто из ольховцев не знал. Все беспокоились за судьбу Яши Кудрявого и гадали:

— Умер, должно, сердешный…

— Умер, так отдали бы хоронить.

— Может, лечат? Один-то у них никак доктор?

— Может, и лечат, раз доктор у них…

На второй день комендант Квейс не показывался и даже не вызывал Ерофея Кузьмича: был болен после русского самодельного шнапса. У дверей комендатуры менялись часовые. Немцы молча возились у повозок на занятых дворах, у колодцев, носили в дома дрова. Из труб все время, не стихая, валил дым. Ольховцы поглядывали на дома, занятые немцами, и ругались:

— У-у, черти немые!

— Хоть бы сказали что про Яшу-то…

Когда комендант Квейс начал немного оправляться от тяжелого похмелья, доктор Реде пригласил его в свою комнату. Был вечер. Окна комнаты были плотно закрыты черной маскировочной бумагой. На столе на разных банках теплились в маленьких круглых плошках, залитых вонючим жиром, хилые огоньки.

— Дорогой Квейс, — сказал доктор Реде, — завтра я уезжаю.

— Так скоро?

— Эту поездку с вами, — продолжал Реде, поправляя на носу пенсне, несмотря на разные трудности в пути, я считаю совершенно исключительной. Мне удалось достать здесь чрезвычайно интересный, очень важный материал для моей новой книги.