Читаем Белая береза полностью

Шумно разговаривая, отряхиваясь от снега, дымя махоркой, подходили солдаты. Все они только что побрились, их задубелые, бурые от морозов лица были разгорячены.

— Ты, Кудеяров, несешься, как лось! И глаза на лоб!

— А ты не лезь под ноги!

— Эх, снежку б поменьше!

— По асфальтовым дорожкам? Ишь ты, умный!

— А тебе легко? Паром вон исходишь!

От бани подали голос. Дубровка скомандовал солдатам:

— Кругом, в баню! — и обернулся к Андрею. — А веничка так и нет?

— Везде обшарили, — ответил Андрей.

— Ну, без веничка — не баня!

— Погодите, товарищ гвардии старший сержант, будет веник! — Андрей огляделся по сторонам. — Есть! Идите раздевайтесь, а я живо. — Он обратился к Олейнику: — Идем с нами, а? Тогда давай сделаем пару веников!

Андрей сошел с дороги и побрел на пригорок, где одиноко стояли старые, черные деревья, закиданные хлопьями снега.

— Ты куда же бредешь? — поинтересовался Олейник.

— А вон, видишь, снарядом срезало у дуба вершину? А на ней, видишь, сколько еще листьев повялых держится? Это "зимний" дуб зовется. Веники, конечно, неважные будут, листья облетают быстро, а все же при нужде похлестаться можно. Я тоже, признаться, не прочь…

Пока лазили вокруг суковатой вершины дуба, обрывая короткие, корявые веточки с жухлыми, грязно-желтыми листьями, Андрей рассказал Олейнику разные полковые новости — хорошие и печальные. О Юргине он сказал несколько слов и замолк: сорвался голос, задрожали губы…

— Мы за этот месяц здорово обвыкли в огне, — продолжал он немного погодя, справясь с собой. — Теперь уж отошла та пора, когда, бывало, побаивались ребята. А немецких танков совсем перестали бояться. Я уже четыре танка угробил. Один раз, правда, перетрусил было. И, скажи, как получилось! Лежу в маленькой воронке, весь наруже, а он идет. Ладно, жду, прикидываю глазом. Жду спокойно. И вот подходит он совсем близко. Но только я начал было подыматься, а он, полосатый черт, как газанет вдруг назад, — и встал метров за пятьдесят. Вот тут я так и обмер! Ну, думаю, прощай, Россия! Гранату мне не добросить, ползти вперед по чистому нельзя. А он, думаю, заметил меня и сейчас как полоснет очередью! Но, гляжу, опять двинулся, опять на меня! Ну, думаю, слава богу, теперь буду жив! И трахнул его, конечно… И вообще все ребята так… Каждый здорово обвык в бою.

Бросая ветки на снег, Олейник спросил:

— А все же… трудно было, а?

— Еще бы! — Андрей даже оторвался от дела. — Иной раз, бывало, так накрутишься за день, что, когда свалишься на ночь, кажется, больше и не встанешь! Вот как бывало. А наступит утро — опять на ногах. Вчера вот тоже здорово досталось… А как сегодня поднялись да поняли, что немец выдохся, — и у каждого в десять раз прибавилось сил! Видал, какие все?

Оторвался от дела и Олейник.

— Выдохлись? Немцы?

— Точно, выдохлись!

— Точно ли?

— А вот увидишь! — пообещал Андрей и вновь начал ломать ветки, собирая их в пучок. — Нам это хорошо известно! Мы уже несколько дней чуяли, что они лезут из последних сил. А вчера мы как дали им по ноздрям они и совсем изошли кровью. Видишь, как тихо?

— Что же теперь?

Андрей осмотрелся, ответил тихонько:

— Наступать будем.

— Наступать?!

— Обязательно! Теперь самое время.

Андрей присел на дерево, оперся рукой о сук.

— Теперь все у нас только и ждут этого! — сказал он мечтательно. Теперь, как пойдем обратно, — ну, плохо им будет! Доведись до меня, я… Он встал и одним резким рывком за сук так тряхнул вершину, что на ней сухо зашуршали листья. — Я дам себе волю!

Связав шнурком веник, он сказал задумчиво:

— Может, скоро и дома побываю…

Он отчетливо вспомнил тот вечер, когда со своим батальоном пришел в Ольховку. Он вспомнил, как они с Марийкой топили баню и ломали на веник желтенькие березки в овраге. Его лицо, обожженное морозами, густо побурело от прилившей крови.

— Буду, сволочи! — Он взмахнул веником. — Буду!

Олейник даже вздрогнул от его голоса.

С вечера завьюжило. Многие ожидали, что ночью вьюга разгуляется, но она все время играла ровно, без азарта, даже не подсвистывая себе, отряхивала лишний снег с деревьев, поплотнее засыпала им мелкие кусты, переделывала закутки в оврагах, пересыпала дорожки и тропы, заметала следы зверей… Стужа крепла всю ночь. Во всех солдатских жилищах пришлось поддерживать хороший огонь, — дым несло по всей обороне. На немецкой стороне изредка стучали пулеметы, да в беспокойной мгле ночи слабо, немощно вспыхивали и угасали ракеты.

Все солдаты из взвода Дубровки в эту ночь крепко и спокойно спали в бывшем овощехранилище. Долго не спал лишь Яков Олейник. До полуночи он часто и заботливо подживлял огонь в широкой нише, выдолбленной в стене овощехранилища; тепло здесь могло быть только от углей, как в камине; солдаты шутили, что, пока не нагреешь весь земной шар, в их случайном жилище будет холодно.

Когда смотришь на огонь, думы летят легко, как стружки от рубанка. А Якову Олейнику вновь приходилось думать о многом. Подкладывая в очаг поленья, он все смотрел и смотрел на огонь…