Читаем Бегство из плена полностью

Приключений с нами никаких не было. Обращались хорошо, и офицер, командующий конвоем, был поистине добрый малый. Он нередко присаживался к нашему костру во время остановок и очень мило беседовал с нами.

Он был пьемонец[7]. Маленького роста, живой, как ртуть, с смуглым подвижным лицом, с горящими глазами, он, когда разговаривал, то махал руками, делал гримасы и сверкал белыми, как бумага, зубами.

— Отчего вы нам есть не даете? все галеты да галеты? — спрашивали мы его.

— Откуда возьму? — и он разводил руками, — у нас у самих ничего нет. Хорошо, если поймаем курицу. Солдаты едят конину.

— Куда мы едем? верно, скоро будет сражение?

— Сражение! Кутузов будет ждать нас под Москвой. Наполеон разобьет его, и мы войдем в Москву и заключим мир, — при этом офицер весело смеялся.

Звали его Карузо, Антонио Карузо.

Мы все возмущались мыслию, что Наполеон может занять Москву. Мы были уверены, что наша армия стеной заслонит священный город и в него можно войти будет только по трупам.

— Это будет страшнее Бородина, — говорил Нефедов.

— Наполеон, я уверен, не решится принять сражения, — говорил Федосеев.

То же думал и я, и все другие, но вышло не по-нашему.

30 августа мы в своей пленной семье отпраздновали именины нашего государя, и славный Карузо не мешал нам даже кричать «ура!». В складчину мы купили рома, сахара, лимонов и сделали отличную жженку, на которую пригласили и его. Он пил с нами. Мы стали пить за победу нашего оружия.

Тогда он усмехнулся и сказал:

— Трудно!

— Почему?

— Потому что Наполеон непобедим. Это одно. А другое — мы очень хотим занять Москву. У нас нет совсем продовольствия, мы устали, нам надоело идти, и мы будем так рваться в Москву, что нас никто не удержит.

Расстались мы дружно. На следующий день снова пошли и 1-го сентября были уже недалеко от Москвы.

Сердца наши замирали и бились. Каждую минуту мы ждали, что вот-вот начнется бой, но до нас не доносилось не только пушечной канонады, но даже ружейного выстрела.

И вдруг вечером, когда Карузо окончил перекличку, он подошел к нам и, сверкая белыми зубами, сказал:

— Ну, завтра мы в Москве у вас будем! Кутузов побоялся сражаться и увел свою армию. Она пройдет через Москву сегодня, а мы войдем завтра!

— Быть не может! — воскликнул Нефедов. Карузо пожал плечами и отошел.

На нас напал словно столбняк.

Если бы то был Барклай-де-Толли, мы бы но удивились, но Кутузов — избранник народа!..

Простодушный Гаврюков вернул мне утраченный покой. Когда перед сном Кручинин сказал ему про страшное известие, Гаврюков спокойно ответил:

— Наш дедушка знает, что делает. Надо быть, тут французам и крышка!

— Дурак ты! — крикнул на него Кручинин; но впоследствии Гаврюков оказался прав.

На другой день вечером мы входили в Москву. С утра в нее вошли войска Мюрата. Мы шли, и нас поражала пустынность улиц. Везде французские солдаты — и нигде ни одного русского.

— Надо быть, благородные французы всех разогнали. Поди разбойничают теперь, — сказал Федосеев.

— Вы забыли Смоленск? — воскликнул Нефедов, — там жители оставили город. Здесь то же!

Сердце во мне затрепетало. Что бы я сделал? Я сжег бы дом и оставил его. Так сделал и каждый русский. Подошедший Карузо подтвердил догадку Нефедова.

— Вы удивительный народ, — сказал он. — С вами трудно воевать. Жители бросили город, императора никто не встретил, все дома заперты, а по улицам бегают выпущенные из тюрем.

Мы невольно улыбнулись.

— Смотрите, а что это? — вдруг крикнул один из наших.

Мы оглянулись.

В стороне Китай-города[8] к небу подымались клубы дыма и сверкало багровое пламя.

— Пожар!

— Это мы сжигаем свой город, — сказал торжественным голосом Нефедов.

— Вы дикари! — закричал Карузо и поднял руки кверху.

Нас поместили сперва в чьем-то доме на Петровке, но скоро весь квартал охватило пламенем, и нам пришлось спасаться.

Карузо завел нас в маленькую каменную церковь св. Мирония.

— Здесь не сгорим, — сказал он и велел устраиваться.

Душа возмущалась, сердце горело. Этот Карузо расположился со своим лейтенантом и двумя сержантами в алтаре. Престол они обратили в стол, в священные сосуды наливали вино и пили. Солдаты не отставали от них. Они вешали на углы образов свои мундиры, к святым ликам прислоняли ружья, на плащаницу сложили свои ранцы.

Пленные солдаты крестились и говорили:

— Накажет их господь!

В душе каждого кипело негодование.

Я, собственно, хотел рассказать про свой побег, а не про плен. Все знают, что делали французы во время своего месячного пребывания в Москве. Как горела Москва, как грабили город, как среди обилия и богатства французы нуждались в хлебе, как прекрасная армия обратилась в шайки разбойников без послушания, без уважения к начальникам.

Это все знают.