— Те женщины на Эйдене? Чем они провинились, что заслужили такую участь? Это ведь все его Тени?

Разум остановилась. Какое-то время просто молча стояла, наконец, медленно повернулась. Посмотрела так строго, что мне стало не по себе.

— Одна из них пыталась сбежать.

— Кто? — Сама не знаю, зачем спросила. Ведь для меня не было никакой разницы.

— Душа.

— А две другие?

Разум грустно усмехнулась:

— Они знали, но смолчали.

Я с трудом сглотнула, понимая, что чудовищно хочу пить:

— А ты? Не знала?

Тень поджала губы:

— Я не участвую в подобных делах. И хочу, чтобы ты крепко это запомнила. — Она кивнула, пристально глядя на меня: — Никогда не участвую. Поняла?

Я какое-то время молчала, разглядывая свои босые ноги. Наконец, подняла голову:

— Но ведь они наверняка знали, какое наказание может последовать. Зачем решились?

Разум вновь отвернулась и пошла вглубь комнаты:

— Повелитель вскоре женится. По традиции все его Тени должны быть ровесницами жены. Душа и Сердце были старше. Они должны были отправиться в Стены забвения. Душа не смогла с этим смириться.

— Что это? «Стены забвения?»

— Место, в котором заканчивается жизнь большинства Теней. Если им не посчастливилось пробыть со своим повелителем до их смертного часа. Тень должна держаться за своего повелителя, как за единственную ценность в этом мире. Ничто кроме него не имеет значения.

Я упрямо сделала шаг вперед:

— Но я не Тень.

Разум даже усмехнулась, но, тут же, посерьезнела и опустила голову:

— Кто знает? В любом случае, ты женщина повелителя. Можешь даже не мечтать о побеге.

Я стиснула зубы:

— Я не его женщина.

Она подняла голову:

— Это не мое дело. Но, хоть ты даже не Тень, этой ночью он пожелал прийти к тебе.

20

Отец был в бешенстве. Чтобы это понять, хватило одного-единственного взгляда с порога обширного зала аудиенций. Впрочем, это понимали все приближенные, толпившиеся в галереях вдоль почетного моста, раскинувшегося над пропастью. Они тоже давно разучили эту опасную сигнальную азбуку. И воздух будто стал густым и наэлектризованным от их алчного нетерпения. Они все предвкушали, каждый из них. Когда объектом порицания становится кто-то другой — это всегда желанное зрелище. Тем более тот, перед кем каждый из них неизменно должен был склоняться. Пусть смотрят — это единственное, что они могут. Отец никогда не доставит им большего удовольствия. Эта толпа обойдется предчувствиями, догадками, сплетнями. Остальное — только за запертой дверью, подальше от чужих глаз. Жаль, эта деликатность не сделает момент менее неприятным.

Прибытие было официальным, поэтому полагалось следовать протоколу и нанести отцу обязательный визит. Он продержал меня у дверей целый час. Под приличным и благовидным предлогом, разумеется — внезапное недомогание. Тоже почти предсказуемо — излюбленная пытка. Никому даже в голову не придет принимать подобное за правду. Я околачивался под дверью, придворные задыхались от давки в галереях, не имея возможности уйти. И все прекрасно понимали, почему. Все до единого. И кто не видел собственными глазами, с наслаждением во всех деталях посмотрит хроники. Радовало лишь одно… К огромному счастью, в данном случае Тени во дворце не предусматривались, потому что я еще не имел законной жены и прибывал на Фаускон без нее. Разум отправилась в дом, те два никчемных пугала сразу из порта — в Стены забвения. А дикарка…

Я даже стиснул зубы, чтобы не вспоминать о ней, не думать. Эти мысли словно отрывали от реальности, в которой отцовское недовольство играючи теряло всю остроту. Все это почти не имело значения, когда я жаждал только одного — сегодняшней ночи и ее белого тела. Как награды за все то, что еще предстоит. Я почувствовал, как призывно заныла губа, и с трудом взял себя в руки, сосредотачиваясь на троне, к которому шел размеренным шагом в сопровождении свиты. Но дикарка не отпускала, и зал вокруг будто растворялся, исчезал, подернутый легкой дымкой. Я буквально чувствовал, как мерзавка билась в моих руках и затихала, покоряясь. Не помню, чтобы когда-либо настолько желал женщину, до умопомрачения. До сумасшествия. Даже Тело, несмотря на все ее неоспоримые достоинства, не вызывала и сотой доли этого чувства. Тело была единственной, о ком я сожалел тогда. Даже предпочел бы, чтобы на ее месте оказалась Разум… Но Разум осталась безупречна. Впрочем, сейчас это уже не играло никакой роли — я видел лишь дикарку. Не хотел никого, кроме нее.

Я остановился у ступеней и поклонился отцу. Позади слышался шорох одежд — моя свита тоже кланялась. Прямо в спину дышал Крес, и мне показалось, что он, будто невзначай, наступил мне на пятку. В насмешку, разумеется, чтобы напомнить, что сейчас я в дерьмовом положении. И это, безусловно, доставляло ему удовлетворение. Это вечное бессмысленное соперничество…