Девушки, оживленно перешептываясь, разделывали куропатку, мыли ее, крошили листья хрена, толкли сухари.

Коловоротов с ходу начал рассказывать, как они делали лыжи.

Иванов с Поповым дивились и радовались. А Фокин не принимал участия в разговоре, но все-таки слушал.

Николай и Вася не спеша собирали сучья, хворост, наперебой хвалили старика и корили самих себя. Много они сегодня дали промашек. Во-первых, не обратили внимания, что у фанеры слои поперечные. Во-вторых, начали вырезать очень узкую лыжу, — значит, заведомо непрочную. Да еще заслужили упрек старика из-за Кати, тоже умники нашлись — «сами сварим». Недаром в народе говорят: «Посади старика в суму и следуй его уму».

Как много супу наварили девушки из одной куропатки! И какой он получился вкусный, какой душистый! Оно всегда вкусно, когда дружно.

В кружке остудили бульон и напоили Калмыкова. Казалось, и он обрадовался и даже будто улыбнулся…

Так прошел шестой день.

I

Тогойкин проснулся, когда было уже совсем светло. Девушки погасили жирник. Над стоящим возле него баком уже не вился пар. Значит, все напились чаю. Попов и Иванов одновременно приветствовали Николая, один глухим басом, другой четким, звонким тенорком:

— Добрый день! Доброе утро!

— Здравствуйте!

Девушки дружно засмеялись.

— Проснулся, наконец, Коля!

— И здоров же ты спать, старина!

— Да, видно, я крепко поспал!

Немного смущенный, Николай вышел наружу. Взошло солнце, прекраснее и ярче, чем всегда. Посреди поляны весело плясало пламя костра. Семен Ильич с Васей над чем-то колдовали. Видны их поднимающиеся и опускающиеся плечи.

Николай шел к ним с намерением выразить свое недовольство. Нехорошо ведь, что сами ушли, а его не разбудили.

Вася вскочил, приложил здоровую руку к сердцу, отставил ногу и отвесил низкий поклон.

— Дорообо, догор!.. Кайтак олор-дун… — Приветствие это Вася, конечно, позаимствовал у Коловоротова, а поклон — из какой-нибудь кинокартины. — Трифон Трифоныч просил привет тебе передать. Ворон не показывался.

Старик почистил закуржавевшие усы и бороду и утер губы.

— Ну, Коля, лыжи, видно, удались!

Тут уж было не до попреков. Оказывается, они успели не только снять лыжи, но и оснастить их креплениями.

Николай взял одну лыжу. На загнутом кверху конце было аккуратно пробито круглое отверстие. Внимательно приглядевшись, он понял, что дырочка прожжена раскаленным гвоздем.

— Ну как? — Вася похлопал рукой по лыже. — Что скажешь? Хороши? Мне кажется, что очень.

— Очень! А зачем дырочки, Семен Ильич?

— На концах, да? Может, кое-где придется вести их на поводке… Это не помешает. На якутских лыжах всегда так делают.

Николай вспомнил, что не раз видел на лыжах такие отверстия, в том числе и на собственных, да вот никогда не задумывался, для чего они.

Он не знал, как выразить старику свою глубокую благодарность, не умел подобрать подходящие слова, а потому смущенно пробормотал:

— Пойду-ка я…

— А поел? Если поел, можешь пробы ради сходить и осмотреть свои снасти. Ты лыжи не жалей, ходи напропалую! Если ломкие, пусть лучше поблизости сломаются…

II

Где-то вдали пронзительно вскрикнул ворон. Легкими, скользящими шагами Николай приближался к тому месту, где поставил петли. Именно оттуда взлетел другой ворон и, мелькая между деревьями черной тенью, издавал глухие булькающие звуки.

Тогойкин зашагал быстрее.

Так и есть! На снегу кровь. Они живьем расклевали и растерзали куропатку, попавшуюся в петлю. О изверги! Издали узнали, что идет человек, потому один и сел на дерево, сторожил. Хитрые хищники!

Печально поглядел Николай на белоснежные клочья растерзанной птицы. Затем махнул рукой и пошел дальше, но вернулся, вытащил остатки мяса из петли. Можно вымыть, сварить в кружке бульон и напоить Калмыкова.

Из оставшихся трех петель, настороженных в новом месте, у опушки леса, он взял одну куропатку. Она залезла под густую гриву сухой травы, заваленную снегом, и вороны то ли ее не заметили, то ли решили угоститься ею потом, кто их, лиходеев, знает! Объедки он отнес назад и положил на снег. Из двух петель сплел одну, потолще, привязал к палке, прислонил ее к тальникам и насторожил над остатками растерзанной куропатки.

Под высокими стеблями с красными головками и сыпучими семенами он раскапывал снег и срывал мерзлые листья хрена. Напихал полную пазуху и в полдень вернулся. Друзья ждали его.

— Ну, посмотрим твои лыжи, снимай! — Старик долго рассматривал сначала одну лыжу, потом вторую и наконец удовлетворенно улыбнулся. — Хорошо отполировались, вон какие гладенькие. Пойдем покажем нашим и дичиной порадуем.

Фокин замахал руками, когда ему протянули лыжи.

— Нет, нет! Я не хочу выдавать себя за специалиста, по чести говорю, что ничего в лыжах не понимаю…

Тогойкин просил, чтобы ему разрешили утром идти. Но ему не разрешили. Опасно. Пусть будет кончена вторая пара.

— Вынеси их наружу! — сказал Семен Ильич. — А то отогреются и разогнутся.