Читаем Беда полностью

Лиственница с грациозно изогнутым стволом стояла несколько поодаль от других. Она немного напоминала замороженную рыбу, воткнутую вниз головой в глубокий снег. Казалось, Тогойкин сейчас бился над тем, чтобы отделить от нее жирную красновато-желтую тёшу. Снег вокруг лиственницы был утоптан, и все было усеяно корой.

По стволу дерева тянулись вверх две неровные линии надрезов. Вдоль этих линий Николай и забивал короткие палки-клинья.

Увлекшись работой, он не заметил подходившего к нему Васю. Пальто и шапку он сбросил на снег, весь он взмок, и над ним стояло облако пара, словно над кипящим котлом.

— Что ты делаешь?

— А-а! — испуганно обернулся Тогойкин и постоял некоторое время, как бы не сразу узнавая друга. Потом улыбнулся, показав ровный ряд широких зубов. — Пришел, значит, да? Я хочу вот попытаться отколоть это. Хотя бы вот такой длины и вот такой ширины. — Быстрыми движениями рук он показал длину и ширину откола, о котором мечтал. — Всего лишь такая штуковина… Тогда бы мы, Васенька!.. Тогда бы мы… А ну-ка, помоги! Принеси скорее вот таких остроконечных ребристых палок. Сделаем клинья. Хорошо как, что ты пришел! Принеси скорее.

Он указал в сторону огромной лиственницы, разбитой и поверженной молнией, которая лежала в отдалении, краснея разорванной в клочья древесиной, а сам быстро принялся с жаром колотить по дереву.

Вася побежал к лиственнице. Тут ясно виднелись свежие следы Тогойкина, явно уже несколько раз приходившего сюда.

Лыжи!.. Мысленно упрекая себя за то, что он так поздно догадался о волнениях и заботах друга, Вася обошел вокруг поверженного лесного великана и стал вытаскивать из-под снега остроконечные обломки.

Лыжи, лыжи! Только имея лыжи, они смогут вырваться отсюда, убежать от смерти, которая с каждым часом все туже сжимает свои холодные объятия. Они спасут людей и спасутся сами, если будут лыжи. И вот уже Вася тоже был охвачен этой мечтой. Он все вытаскивал и складывал в одно место подходящие для клиньев обломки.

Раскидывая ногами снег и шумно дыша, прибежал Тогойкин.

— Ну как? — резко спросил он, в нетерпении подпрыгивая на одном месте. — Ну как? А-а? — Он одним махом сгреб палки, собранные Васей, и побежал обратно, крикнув на ходу: — Начинает поддаваться, давай еще!

Когда Вася подобрал еще несколько палок и, зажав их под мышкой, пришел к Николаю, тот встретил его широкой улыбкой и, смахивая рукавом пот со лба, прерывисто сказал:

— Начинает откалываться, товарищ Василий! Как только отколется, одна лыжа будет готова. А если у нас будет пара, мы… — Он не договорил и сильными, четкими ударами стал снова забивать клинья. — Откалывается, Губин!

— Дай-ка мне, а ты отдохни.

— Э, не надо! — торопливо ответил Тогойкин, не прекращая работы. — У тебя рука! Скоро уже.

Коротко звякнув, откололась от дерева тонкая и острая, как копье, дранка и, легко взлетев в воздух, упала на снег. Мигом подлетевший Тогойкин схватил ее и стал осматривать, поворачивая в руках, точно живую и горячую.

— Слишком тонка, — опечаленно проговорил он, воткнул дранку торчком в снег, снова подошел к лиственнице и стал внимательно оглядывать ее со всех сторон. — Погоди-ка, можно еще разок!

И он опять застучал по стволу, вбивая клинья.

На этот раз от дерева тяжело отвалилась толстая плаха, а клин далеко отлетел в сторону.

— Эх, чуть бы потоньше да подлиннее! — Тогойкин глубоко вздохнул и, положив руку на плечо друга, бодро добавил: — Не будем отчаиваться, брат! Пойдем!

— Не годна для лыжи, а для костра сгодится. — И Вася сунул под мышку плаху, а Тогойкин взвалил на плечо все палки и хворост.

Когда они подошли к костру, Семен Ильич спросил:

— Почему вы так долго пропадали? Я уже собирался кричать, звать вас. С капитаном прямо беда, то плачет, то смеется.

— Плачет ли, смеется ли — все одно! Ничего от этого не изменится.

Тогойкин бросил свою ношу на землю. Вася тоже, Николай поднял плаху и положил ее перед Коловоротовым.

— Посмотрите, Семен Ильич. Вася, принеси-ка бак. Вася забежал в самолет, быстро схватил бак и повернулся уже, чтобы выйти, как к нему неожиданно обратился Фокин:

— Вы еще здесь?

— Здесь, товарищ капитан! — Вася остановился, раздосадованный тем, что не успел уйти.

— А почему же не ушли?

— Некогда, товарищ капитан!

— Что именно некогда? Уйти было некогда или поговорить со мною?

— И на то и на другое нет времени, товарищ капитан!

— Вася! — укоризненно произнес Иванов.

— Виноват, Иван Васильевич! — сказал Вася и вышел.

Некоторое время Фокин лежал молча и шумно сопел, затем откашлялся и начал:

— Да-а! Дисциплинка никуда, товарищ капитан!

— А по-моему, хорошая, даже очень хорошая дисциплина, Эдуард Леонтьевич.

— Вы разве не слышали, как нагрубил мне этот парень?!

— Просто на грубый вопрос он ответил несколько неучтиво.

— Значит, по-вашему так… Я не знал, что люди, носящие форму, чувствуют себя военными, пока не попадут в беду. Эти молодчики рассчитывают на то, что конец здесь у всех один. Но если я останусь в живых, то расскажу где следует, какая тут была дисциплина!

— Пожалуйста, товарищ Фокин.

— Я — капитан! Мы, кажется, оба были капитанами!